Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

Мать Серафима, немолодая, сухая, с быстрыми глазами, прочла записку, остро глянула на Настю.

— Мать Манефа стара, чувствует себя неважно. Стоит ли беспокоить? Мир её давно не заботит.

— Мне нужно её увидеть, — сказала Настя. — Это очень важно.

— Хорошо. Но предупреждаю: она может не захотеть с вами говорить. Она вообще ни с кем не говорит о прошлом. Ни с сёстрами, ни со мной.

— Я попробую.

Мать Манефа жила в дальнем корпусе, в маленькой келье с низким потолком. Она сидела у окна с чётками в руках. Лицо тёмное, морщинистое, с плотно сжатыми губами.

— Матушка.

Манефа подняла голову. Посмотрела на гостью, снова опустила взор в пол.

— Я приехала из Островозерского монастыря. Там нашли скелет. В стене.

Манефа не шевельнулась.

— Я знаю, что вы были там. При прежней игуменье, матушке Аполлинарии.

Манефа молчала.

— Матушка, — сказала Настя тише. — Я хочу понять, что случилось с молодой женщиной. Её звали Наталья. Думаю, что это Наталья Черкесская. Её убили, замуровали в стене. А теперь снова произошло убийство.

Манефа подняла глаза. Заговорила слабым, высоким голосом.

— Нечего ворошить прошлое, — сказала она. — Что было, то прошло. Её нет. И тех, кто был, нет.

— Но кто-то есть, — сказала Настя. — И он уже убил.

— Я уже слишком стара, — сказала Манефа. — Мне скоро умирать. Я не хочу…

— Но если вы не скажете, могут погибнуть другие люди. И ещё… никто не узнает правды… Никогда.

Манефа прикрыла глаза.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Слушайте. Игуменья Аполлинария немолода уже была, отдала монастырь на волю ктитора.

— Кого? — удивилась Настя.

— Так благотворитель, содержатель монастыря именуется. Князю Черкесскому это мудрёное слово нравилось, так и велел себя именовать. Богатый был монастырь, от ктитора много денег и всякого добра получал. Погреба ломились от еды всякой и вина. Любил князь после охоты в монастырь с друзьями завернуть.

Настя изумлённо помотала головой, а монахиня продолжала.

— В общем, порядок в монастыре не столько настоятельница, сколько князь держал. Строг был — ужас. Чуть провинится кто — не смотрит, послушница или схимница, сразу в погреб, на одну воду. И было у нас в монастыре полное благостроение. Гостей приезжало помолиться видимо-невидимо. А как князь с друзьями с охоты едет, гонцов вперёд посылал, колокола тогда звенели — ух, какой звон над озером разлетался… Даже собакам княжеским, охотничьим еду готовили. Знали, что князь до собак своих особо пристрастен.

Монахиня замолчала. Щёки раскраснелись, глаза заблестели, видно было, что в радость ей эти воспоминания. Потом свет померк.

— А супруга, дети князя?

— Супруга давно уехала, дети с ней, они, почитай, в Ворском-то никогда и не жили. А вот сноха, жена младшего княжича, Наталья Николавна, много молилась. Придёт, бывает, по бережку тихонечко — и в храм. При ней и князь тише воды, ниже травы стал. А как уехала она к мужу, так князь снова за старое, дым коромыслом.

— А дальше что? — заторопила Настя.

— А дальше приплыли как-то ночью сам князь и слуга его, Демьян. Привезли сундуки дорожные, сами их в кладовую оттащили. Это князь-то! Странным нам это всё показалось, но даже шептаться боялись: матушка не защитит, а про нрав князя все знали.

На следующую ночь снова приплыли, опять что-то тяжёлое привезли. Всю ночь свечи жгли да у кухни копошились. А наутро идём — батюшки, там стена-то новая.

— И ничего не спросили?

— Да кто ж осмелится про князя и его дела спрашивать. Только служили в тот день заупокойную обедню и панихиду об упокоении души рабы Божией Натальи.

Ох, мы чего только не удумали тогда! А всё просто оказалось: пришла весть, что померла Наталья Николавна по дороге к мужу.

— А князь что? — Настя как ребёнок просила продолжения, уж очень напевно да складно вела рассказ Манефа.

— А что князь. В монастырь больше не наведывался. Потом и вовсе занемог да помер. Тут вся красота монастыря и закончилась, никто больше таких денег не давал. Монахини голодали, потом одна за другой потихоньку по другим монастырям отправились. Разрешение получили, у нас ведь с этим строго, без разрешения никуда.

Тем более что как раз матушка Аполлинария померла. Старая уж была… да и испугалась сильно, тут её удар и хватил.

— Да что ж у вас тут всех удары хватают! То князя, то игуменью. Чего она так испугалась?

— Ох, страсти… страсти… От болезни это всё ей мерещилось…

— Рассказывайте, это очень важно!

Монахиня помедлила.

— Негоже мне такое рассказывать… ну, если только и вправду важно… В ту ночь сильный ветер поднялся, в трубе воет, ставнями хлопает, на крыше свистит. Нас тогда, кроме матушки, всего трое осталось, все вместе ночевали, чтоб теплее было, да и она плоха уж была. И вдруг шепчет: «Страх что-то берёт, ох, грех мне, грех. Что это воет?» Мы говорим: «Ветер».

Манефа задумалась, вспоминая, как всё было.

* * *

Игуменья села на постели, в окно уставилась и шепчет:

— Не ветер это, другое.

— Чему ж другому-то быть, — заволновались монахини. — Помилуйте, матушка, не пугайте нас! Что это вы!

— Нет, это не ветер! Слышите, слышите?

— Слышим… собаки в деревне воют.

— Не собаки это, душа это воет.

— Разве могут души усопших выть, что вы такое говорите, матушка!

— Мало ль что на свете бывает… это она, её душа. Слышите? Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Натальи… Страшно… и лампадка тускло горит… Зажгите свечи!

— Матушка, грех это — такое говорить… зачем вы нас пугаете!

— Это меня она зовёт… скоро вам меня хоронить придётся… да не смерть страшна, а грех, ох, грех… а это что, по-вашему?

— Это ветер в трубе, матушка.

— А это что?

— Собака завыла.

— Меня, меня зовёт… смерть подходит… дожить бы до утра, исповедоваться…

От хлопка ставня все подпрыгнули, пламя в лампадке взметнулось и погасло.

— За мной пришла… — прошептала игуменья, — вон идёт, в белом…

* * *

— А когда мы лампадку снова зажгли, матушка уж померла. И так нас напугала, что сидели, боялись из кельи выйти, пока ветер не стих и солнце не взошло.

Настя сама сидела ни жива, ни мертва, так впечатлил её рассказ Манефы.

Она так явственно представила ночь, вой ветра, келью с четырьмя испуганными женщинами…

— А я потом всё думала, — прошептала старая монахиня. — Может, и не уезжала никуда Наталья Николавна…

Гагарин выехал рано, верхом, никого с собой не взял.

Постоялый двор стоял на тракте, в двух часах