Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

А может, обманывает она себя, нет никаких чувств, ведь должна вспыхнуть молния, а у неё как-то само, постепенно случилось, в книжках о таком не пишут. Ох, да и бесполезные это чувства…

«Ему нужна такая, как Софья. Лёгкая, светская, умеющая жить. А я… я такой никогда не стану».

Она стояла у окна и смотрела в сад — на заросшие аллеи, на мраморные постаменты без скульптур, и совсем чуть-чуть завидовала. Марише с Василием и даже… погибшей Наталье, потому что её кто-то любил.

Пусть всё плохо закончилось, но ведь был кто-то её милым, кого она вспоминала и оставила послание, даже не надеясь, что он прочтёт…

Погодите… что там сказал мужик с телегой про Демьяна? Приблизил его барин, а тот грех замаливал. А вдруг они и виновны в смерти Натальи? Так может, надо искать того «милого», что отомстить решил?

Настя возвращалась в монастырь с поручением: получить разрешение игуменьи расспросить монахинь. Не может же быть такого, чтоб за десять лет все поменялись!

И никаких мыслей об отъезде — матушке настоятельнице придётся потерпеть. Не понравится благословение епископа Иоанникия, получит приказ митрополита московского. Так Филарет и просил передать.

Он взял на себя уездные приходские бумаги, а Гагарину предстояло выяснить, когда именно отправилась к мужу затосковавшая Наталья, на каком постоялом дворе померла и где похоронена.

Срочная депеша отправилась к младшему Черкесскому — генералу, осевшему на Кавказе с новой женой и детьми. Хотя какая она новая, почитай, уж девять лет как повенчались.

Всю дорогу до монастыря девушка так погрузилась в раздумья, что дороги не заметила. Экипаж трясло, хотя лошади шли ровно, не спеша, но ухабов хватало. Она смотрела на воду, на лес вдалеке и думала о Наталье.

Ворота уже закрыли, но на сей раз Настя требовательно застучала железным кольцом.

Открывшая ворота монахиня посмотрела на неё с осуждением, но девушка не смутилась: по важным делам задержалась.

В келье она легла, потушила свечу и закрыла глаза. И не могла уснуть. Всё думала, что время идёт и, хотя они наконец продвинулись, до финала ещё очень далеко.

* * *

Настя встала задолго до утрени. Вышла в коридор, пустой и тихий. И вдруг услышала шелест платья по камню. Девушка вздрогнула, сжала кулаки. Вот, сейчас…

Из-за поворота показалась Мариша.

— Барышня, я за вами, пойдёмте!

— Куда?

— Да идёмте же, а то скоро утреня!

Несколько монахинь мялись у стены в келье Мариши, сразу встрепенулись, когда дверь отворилась. Стало совсем тесно, не развернуться.

— Расскажите ей. — Потребовала Мариша. Щёки раскраснелись, девушка впервые почувствовала себя важной персоной.

— Я правда видела кого-то… там, под дождём, — призналась одна из монахинь, кивнув в сторону окошка. — Я вроде задремала, села под дерево, чтоб не промокнуть, ну и… Я решила, что это просто сон, что мерещится всякое. Сразу начала читать «Отче наш», и ничего не стало. Я не говорила никому, чтобы не смеялись, не подумали, что я глупая.

— Я тоже видела призрака, — сказала другая монахиня. — Так что я б и не подумала.

— И я бы про тебя ничего не подумала, — сказала третья. — Я тоже видела призрака.

— Я тоже, — прошептала четвёртая.

— Но мы боялись об этом говорить, потому что матушке такие разговоры не понравятся. А сейчас, когда можно признаться, сразу стало легче. У меня прямо гора с плеч упала, — призналась первая монахиня. — А то уж так боялась: раз привиделось, значит, искушает Лукавый.

— Ох, искушает, как искушает, — запричитали остальные.

— А я никаких призраков не видела, — сказала ещё одна монахиня. — Я на кладбище, почитай, каждый божий день, ухаживаю за могилами. Вы все выдумываете, чтобы показаться важными!

— А про подвеску знаете что-нибудь? — остановила Настя сестёр, обиженно загалдевших, что днём-то какие призраки. — С птицей, необычную такую. Кто мог её носить?

Женщины снова заговорили все разом, потом так же разом замолчали, испуганно оглянувшись на дверь.

Одна прошептала:

— Ох, расшумелись мы… Надо бежать, а то неровён час, матушка услышит, ох заругает… и поделом, нечего глупостями заниматься. Всё равно мы больше ничего не знаем! Все сюда недавно прибыли.

— А есть хоть кто-то из старых, кто здесь давно?

— Есть одна… но вы с ней поговорить не сможете.

— Это почему же?

Но колокола зазвонили, и монахини бросились к дверям, толкаясь в узком дверном проёме, чисто голуби у трапезной. Боялись провиниться, опоздав на службу.

* * *

Служба тянулась так долго! Слишком долго… Настя слушала, как поют монахини, но не слышала слов.

Наконец — отпуст. Настя последней подошла к кресту, приложилась и поспешила за игуменьей.

Как же не хотелось говорить с матушкой! Страх монахинь передался и ей. А может, она всё придумывает и это не страх, а уважение?

Пока она мялась, игуменья ушла в свои покои. Настя поплелась за ней. Потопталась немного у двери, собираясь с духом, потом решительно постучала.

Игуменья сидела за столом перед раскрытой книгой. Рядом незаконченное шитьё тёмной шерсти.

— Что вам угодно, Анастасия Васильевна?

Настя уверенно передала слова Филарета.

— Чтобы мирянка… — игуменья смотрела на неё, и в её глазах впервые появилась растерянность. — Чтобы мирянка вмешивалась в дела церковные? Такого ещё не бывало.

— Так я не в церковные… А кому как не женщине говорить с женщинами?

Игуменья молчала.

— Матушка, — сказала Настя тихо. — Я просто хочу понять, что произошло. Я знаю, что здесь есть монахиня, которая в монастыре давно и может что-то знать.

Игуменья вздохнула, тяжело, но как будто сдаваясь.

— Хорошо. — Она поднялась. — Идёмте. Но предупреждаю: она немая.

— Кто?

— Мать Еликонида. Сидит в своей келье, молится, вяжет носки да варежки на продажу на ярмарках. Всё монастырю копеечка. — Игуменья пошла к двери. — Слышит она, но плохо. А говорить не может. Немая.

Келья Еликониды находилась в дальнем конце корпуса, маленькая, с низким потолком, окном, завешенным тряпицей. Внутри пахло шерстью и воском. На кровати сидела сгорбленная старуха со спицами в руках.

— Мать Еликонида, — сказала игуменья громко. — К тебе гостья.

Старуха подняла голову. Посмотрела на Настю пусто, без выражения. Потом на игуменью.

— Это Анастасия Васильевна, — продолжала игуменья. — Она хочет спросить тебя о том, что было давно.

Еликонида смотрела на неё. Потом замотала головой.

Игуменья повторила ещё громче, медленнее:

— Вещи. Сундуки. Помнишь, кто привозил?

Еликонида снова замотала головой, в глазах испуг.

— Бесполезно, — сказала игуменья, обернувшись к Насте. — Она не понимает. Или не хочет