Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

Из-за колокольни выскользнула Мариша. Так и будет теперь ходить следом?

— Иди к себе. Отдохни.

— А вы, барышня?

— Я пройдусь. Мне нужно… — она не договорила. — Иди.

Мариша кивнула и пошла к келейному корпусу. Настя смотрела ей вслед, на серое платье, на платок, на то, как она шла — медленно, как будто каждый шаг давался ей с трудом. Потом окликнула.

Мариша с готовностью обернулась.

— Ты хочешь мне помочь?

— Я? Да я завсегда, барышня! Всё, что попросите! Да только что я могу-то? На что я способна…

— Все люди на что-то способны, Мариша. Главное — верить в себя.

— Никто раньше мне такого не говорил, барышня…

— Видишь ли… мужчины, конечно, выполняют важную работу, и тут мы с ними не сравнимся. Но только женщины обладают интуицией.

— Чем?

— Мы чувствуем. Порой нам не нужны факты, мы просто знаем.

— Ох, как вы правильно говорите, барышня! Вот маменька однажды…

— Про маменьку потом расскажешь, пока послушай меня. Ты проводишь с остальными монахинями много времени. Мне не удастся поговорить с каждой, да и это будет нарушением правил. А тебе проще. Исподволь, с одной, с другой…

— Это правда, барышня. А о чём мне спрашивать?

— Не помнит ли кто о пропавшей мирянке. О платьях в кладовой. О призраке. Видел ли кто, слышал ли чего. Только не прямо, не в лицо, а потихоньку, слово за слово.

— Это я справлюсь! — горячо заверила девушка.

— Про подвеску спроси. Не видели ли у послушницы или у мирянки подвеску с птицей.

Мариша закивала:

— Всё сделаю, барышня. Вы так правильно сказали… про эту… как её… итуицию…

Настя улыбнулась и пошла к воротам.

Мостик был всё тот же, шаткий, скрипучий, но при свете дня он не казался страшным.

Между досками блестела вода, спокойная, с зелёными пятнами ряски.

Над головой кружили стрекозы. Птицы пели в кустах.

Настя подумала, что мир остался таким же — солнечным, светлым, живым.

Как будто ничего не случилось. Как будто не было ни скелета в стене, ни остриженной Мариши, ни сундуков с чужими платьями.

Она сошла с мостика и пошла по берегу вдоль озера. Ветер шевелил листья, пахло водой и травой. Она шла, подставляя лицо солнцу, — ведь даже купчихи на ответственном задании могут позволить себе немного удовольствия, не правда ли?

* * *

На повороте тропинки, где берег поднимался к дороге, Настя увидела телегу с запряжённой приземистой лошадкой.

Немолодой мужик в плотной рубахе стоял у телеги и что-то поправлял. В телеге лежали кирпичи, но не обычные, красные, а розовые. Лишь там, где слезла краска, просвечивала бледная краснота.

Настя остановилась.

— Откуда такой необычный кирпич?

Мужик обернулся. Увидел барышню, замялся, потянулся снять шапку, да вспомнил, что её нет. Провёл рукой, взлохматил ещё больше растрёпанные волосы.

Настя сразу почувствовала, как неуместна она на этой тропинке со своими вопросами. И правда, ну какая ей разница, откуда кирпич!

— Дык это… барышня… в яме берём. Вон там, на поляне. Там все берут. Только таперича мало осталось, всё, почитай, разобрали.

— В какой яме?

— Дык за лесом. Там яма. Туда старый барин всё свозить велел. Ещё когда павильон ломали. Мы уж после брали — кому надо. Вся деревня берёт. Кирпич крепкий, розовый, красивый. На печи, на погреба.

Настя подошла ближе. Кирпичи были аккуратно сложены — ровными рядами. Розовые, гладкие. Некоторые — с трещинами. Некоторые — с отбитыми углами.

И один, в самом углу телеги, был поцарапан.

Нет, не просто поцарапан, на нём были буквы. Неровные, выцарапанные чем-то острым.

Настя наклонилась. Пригляделась.

«…от жестокости тв…»

Она замерла.

— Погоди, — сказала она. — Погоди-ка.

Она протянула руку и вытащила кирпич из телеги. Тяжёлый.

Мужик смотрел с недоумением.

— Вы чегой-то, барышня, удумали? Кирпич как кирпич.

— Откуда он? — спросила Настя, не отводя глаз от надписи. — Точно из ямы?

— Дык из ямы. Все оттуда. Ещё при старом барине туда свезли. Перед смертью он беседку… ну эту, что в саду, снести приказал. Сам рубил, топором. Это когда его Кондратий… ну, этот, удар то есть, хватил. Баре, они-то к таким делам непривычные. Простите, конечно, барышня… А кирпич — в яму. Мы уж после…

— Много там таких? С надписями?

— Дык кто ж их считал. Может, и есть. Мне что надпись, что не надпись. Я, барышня, грамоте не обучен.

Настя держала кирпич в руках. Тяжёлый, холодный, шершавый.

— Погоди. — Настя наклонилась к телеге, запачкала руки пылью.

— Вы ещё такой найти хотите? Там, почитай, и не осталось ничего. А давеча ещё и костёр кто-то запалил, знал бы кто, лиц то попортил, видано ли, в такую жару. А пожар лесной случится? Не стало в людях разума…

— Узнать бы, что написано. Может, встречали ещё такие кирпичи?

— Дык я вам, барышня, и так скажу. Брат мой, Стенька, Степан, значится, рассказывал. Он с мужиками беседку и ломал. Он тогда у барина на дворе всякую работу делал, барин и кликнул их и велел беседку ломать. Они и начали, а потом на одной стене надпись увидели. Позвали барина. Тришка, тоже с братом работал, грамотный был, его наш поп читать научил. Говорит, написано там «Прости, мой милый, твоя Наташенька пропала от жестокости тв…» А дальше ничего нет.

Барин в лице поменялся, глаза дикие стали. «Топор!» — закричал. Сам рубил штукатурку. И в тот же день слёг.

— То есть ты от Степана слышал?

— Я ж говорю, он не сам читал, не обучен он. Это Тришка.

— А где найти твоего брата и Тришку?

— Да уж нигде. Тришка уж давно от горячки помер. А брат мой потом на лесопилке работал, придавило его. Насмерть.

— Я заберу этот кирпич.

Мужик открыл рот.

— Барышня, дык это…

— Я заплачу. — Она достала из кармана монету. — Держи.

— Дык я это… довезу. Негоже такой барышне тяжёлое носить. Да и грязный он. Вы откуда будете?

— Из монастыря. Я там… на богомолье.

— Дык до моста довезу. Н-но, рябая!

Лошадёнка неспешно зашагала по дороге, мужик шёл рядом, держа вожжи. Настя семенила следом, стараясь не оступиться и не отстать.

— А что про монастырь у вас говорят?

— Дык что тут говорить… эх… всё не так теперь. Вот раньше баре были — так баре. Жили по-барски. А теперь что? В усадьбу носа не кажут, измельчало всё, измалодушествовало, важности барской нету. Монастырь раньше ого-го какой