Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

Но звала ли она послушницу во дворе, Настя не помнила. Может, и звала, когда убегала от летучих мышей.

Она встала, потянула девушку за собой. Не оставлять же её рыдать у колокольни.

Серафима всё это время стояла в стороне, у двери кладовой, со свечой в руке, и не вмешивалась.

Лицо у неё было непроницаемым, но Настя заметила в глазах осуждение. Права игуменья: с мирскими мерками вторглась Настя в обитель, нехорошо это.

— Идёмте, — сказала Настя казначее. — Показывайте.

Кладовая за колокольней была низкая, сырая, с земляным полом. Вдоль стен стояли сундуки, корзины, узлы. Пахло нафталином и мышами.

Серафима зажгла свечу, установила на высокий сундук.

— Здесь, — сказала она. — Всё, что сдавали.

Настя шагнула внутрь. Мариша за ней. Она держалась рядом, прижимала к груди руки, как будто пыталась согреться, хотя в кладовой было не холодно.

Вдоль стен стояли сундуки — кованые, тёмные от времени. Корзины, узлы. В углу — рамы без картин.

Настя прошла вдоль, открыла первый сундук: простые платья, серые, тёмные.

Ничего интересного. Видимо, остались от послушниц и ждали новых хозяек.

— А это что? — спросила она, кивнув в дальний угол.

Там, почти в темноте, стояли два дорожных сундука. Обитые кожей, с медными уголками.

Они выглядели дороже всего остального. И стояли отдельно.

Серафима замялась.

— Это… давние.

— Чьи?

— А кто ж его знает. Я как заступила в казначеи, они уж были. Матушка трогать не благословила.

Настя подошла, подняла крышку ближнего сундука. Мариша, стоявшая позади, ахнула.

Девушка обернулась.

Мариша смотрела в сундук, глаза у неё были круглыми, как у ребёнка, которому показали чудо.

А там и вправду чудо было.

На самом верху лежало платье. Бархатное, изумрудного цвета, с серебряной вышивкой по подолу. Такое не надевают в монастыре, да и дома носят лишь по праздникам. Непростое платье, ох, непростое!

Мариша протянула руку, медленно, нерешительно коснулась пальцами бархата. Потом вытащила без спроса, развернула. Изумрудная ткань заструилась у неё в руках, тяжёлая, тёмная, как вода в озере.

— Господи, — прошептала она. — Какое…

Она приложила платье к себе, прижала к груди.

По лицу потекли слёзы, но она их не замечала, и слёзы падали на бархат, впитывались, оставляя тёмные пятна.

— Я такого в жизни не видела… Это ж красота-то какая… неужто бывают такие…

Она положила платье на соседний сундук, бережно, как небывалую драгоценность. И снова ахнула, доставая следующую вещь: жилет с собольим мехом.

Мариша вытащила его, прижала мех к лицу.

— Мех, — сказала она. — Настоящий. Я никогда…

Она погладила мех ладонью. Потом накинула жилет на плечи. Он был мал, но девушка не замечала.

Она забыла о своём горе, сияла улыбкой на заплаканном лице, прилаживала жилет и так, и эдак, сокрушалась, что зеркала нет. Даже суровая Серафима качала головой не строго, вот-вот губы дрогнут в улыбке.

А Настя не улыбалась.

Жилет… жилет ещё ладно, может, прибыла новая послушница по холоду. А вот платье… никто не повезёт такое платье в монастырь, место ему — на балах, а не в дорожном сундуке той, что собирается принять постриг. Откуда же здесь эти вещи?

Мариша крутилась, как девчонка, примеряющая мамины наряды, пока никто не видит. Потом достала шкатулку. Открыла и ахнула пуще прежнего.

На бархате лежало ожерелье. Жемчужное, крупное, в несколько нитей, с серебряной застёжкой. Мариша вытащила его осторожно, двумя пальцами, как что-то живое, приложила к шее. Жемчуг лёг ей на грудь и заблестел в свете свечи.

— Красиво, — сказала Мариша. — Господи, как красиво.

Она снова улыбнулась.

И Настя поняла: Мариша играет. Как девочка, которой дали куклу. Она забыла и монастырь, и ножницы, и остриженные косы. Она стала кем-то другим.

«Куда ей в монастырь, дурехе. Ей бы наряжаться, танцевать, замуж. А она — в келью. Ей бы жить…»

Мариша повернулась к ней с ожерельем на шее, с жилетом на плечах, с мокрым от слёз сияющим лицом.

— Барышня, — сказала она. — А красота-то, а? Вы такое видели, барышня? Мне и не снилось, откуда ж приснится, такую красоту не придумаешь…

И в этот миг в дверях кладовой появилась игуменья.

В скудном свете свечи её лицо казалось бледным и застывшим. Она смотрела на открытый сундук, на Маришу — в жилете, с ожерельем, с платком на голове, на Настю.

Мариша замерла. Улыбка сползла с её лица. Она схватилась за ожерелье, как будто её сейчас уличат в воровстве.

— Матушка, — прошептала она. — Я… я только…

— Помолчи, — сказала игуменья. Ровно, без гнева, что было ещё хуже.

Она перевела взгляд на Настю.

— Анастасия Васильевна. Я вас не приглашала сюда.

— Я пришла с сестрой Серафимой, — ответила Настя. — По вашему благословению. Помните, третьего дня. У ниши. Когда… останки нашли.

Игуменья посмотрела на Серафиму, та сразу съёжилась и превратилась в тень.

Потом снова глянула на Маришу.

— Сними.

Мариша дрожащими руками сняла ожерелье. Положила в шкатулку. Сняла жилет, аккуратно расправив мех. Осталась в сером платье, в платке, померкшая и напуганная.

— Иди, — сказала игуменья.

Мариша выскочила за дверь.

— И ты иди.

Серафиме не надо было повторять, она моментально исчезла вслед за послушницей.

Игуменья шагнула внутрь. Подошла к сундуку. Наклонилась и провела рукой по краю крышки.

— Девять лет, — сказала она тихо. — Девять лет я смотрю на эти сундуки и не знаю, что с ними делать.

Настя молчала.

— Это всё осталось от прежней настоятельницы, матушки Аполлинарии. Не продала… Хранила.

— Зачем?

— Кто ж её знает. — Игуменья покачала головой. — Может, думала, что возвращать придётся. Может, боялась. Может, просто не хотела расставаться с красотой.

Она поднялась.

— Когда я пришла, хотела продать. Денег монастырю всё время не хватает. Но потом подумала: где ж такое богатство продашь… разговоры пойдут, откуда взялось, а разговоры — тень на монастырь.

Князь Черкесский и так еле-еле средства выделяет. А если ещё и разговоры пойдут, почему утаили, не вернули… вещи уж очень приметные… Я и не решилась. Даже владыке Иоанникию ничего не сказала, мой грех. А теперь вы их нашли. И что мне с вами делать?

— Я не собираюсь никому рассказывать про сундуки, — сказала Настя. — Меня интересует другое.

— Что именно?

— Женщина, которую нашли в стене.

— Я не знала её. Я пришла, когда никого из старых здесь не осталось, и ничем не помогу. Ступайте, вы увидели всё, что хотели. Больше у монастыря нет секретов.

* * *

Настя вышла, оставив игуменью в кладовой. Солнце стояло высоко, и после сумрака свет ударил в глаза так, что девушка зажмурилась. Она постояла, привыкая, потом открыла