Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

* * *

В монастыре стояла тишина. Василий шёл по двору и чувствовал себя не в своей тарелке. Он не любил это место: слишком тихо, слишком много крестов и женщин в чёрном, он даже не знал, как с ними разговаривать. Но князь прислал из города деньги, которые нужно передать в монастырь.

Монахини молились в своих кельях. Это он понял сразу, по пустому двору, где не было ни души.

Василий прошёл к келейному корпусу, чтобы оставить пакет у игуменьи, но дверь была заперта. Тогда он пошёл кругом: кто-то живой должен быть. На кухне, так точно должен.

Так и случилось. Он услышал плеск воды, стук посуды, заглянул.

Кухня была жаркая, с низкими сводами. У большого корыта, спиной к двери, стояла девушка. Молодая, в сером платье с платком на голове, мыла посуду, погружённая в свои мысли, и не слышала, как он вошёл.

Василий постоял секунду, помялся. Потом сказал:

— Я тут это… барин велели передать…

Девушка вздрогнула и обернулась. И Василий забыл, что хотел сказать дальше.

У неё было простое лицо, совсем не иконописное, ничего особенного. Но глаза… Большие, серые, с искорками, как будто она только что смеялась.

И смотрела она так, будто давно его ждала.

Парень протянул свёрток.

— Я… я передам, — сказала она. — Матушке.

— Матушке, — повторил он и улыбнулся. Просто так, сам не зная зачем.

Она опустила глаза и снова взялась за тарелку. Но не мыла, держала в руках, смотрела в воду.

— Ты здесь давно? — спросил Василий.

— Три дня уж.

— И как тебе тут?

Девушка подняла глаза, и он снова поплыл.

— Что — как?

— Тут. В монастыре. — Он пожал плечами. — Тихо?

— Тихо, — согласилась она.

И замолчала. И он замолчал. И в этом молчании было что-то такое, от чего Василий почувствовал, что стоит здесь уже слишком долго и что надо уходить, пока не сказал чего-нибудь лишнего.

— Ну, — сказал он. — Я пойду.

Она кивнула:

— Ага.

Он вышел. Но на пороге обернулся и увидел, что она смотрит ему вслед. И тогда он сказал тихо, чтобы никто не услышал, то, чего он совсем не собирался говорить:

— После повечерия буду ждать за воротами, у озера.

И ушёл.

Мариша осталась стоять с тарелкой в руках, вода капала с пальцев на пол. Она смотрела на дверь, за которой он только что исчез, и чувствовала, как сердце бьётся где-то не там, где надо.

А после вечерни к ней подбежал мальчишка, из тех, что крутятся при монастыре. Лет десяти, босой, чумазый.

— Ты Мариша? — крикнул он. — Тебя там спрашивают!

Мариша вздрогнула.

— Тихо ты, чего орёшь? Кто?

— А я почём знаю, — мальчишка пожал плечами. — Дяденька. Сказал — у ворот. Скажи, говорит, что ждать буду.

Он убежал, прежде чем Мариша успела что-то спросить.

«После повечерия. У ворот. Ждать буду». Она испугалась и обрадовалась одновременно.

* * *

Ворота закрывались в девять. Мариша знала это так же твёрдо, как «Отче наш». Ещё немного, и она не успеет. И не положено это, разве ж можно такое. Отец, был бы жив, выпорол. А тут даже не отчий дом, тут монастырь.

Она простояла всё повечерие, забыв о молитве. Ругала себя, заставляла прислушаться, но потом не выдержала.

После сорока раз «Господи, помилуй» следовала тишина, когда монахини предавались внутренней молитве, это называлось «собрать мысли». И тогда уже не выбраться. Поэтому где-то на двадцать пятом поклоне она метнулась к двери серой бесшумной мышкой. Хорошо, что дверь отворена в тёплый вечер, иначе все бы услышали, как ударяют тяжёлые створки…

Они просидели у озера дольше, чем собирались.

Василий рассказывал про Серафимовск, про дома, улицы, про то, как зимой Ока и Волга замерзают так, что по льду ездят на санях как по дороге.

Мариша слушала и не замечала, как идёт время. А когда спохватилась, было уже поздно.

Она бежала по берегу, задыхаясь, спотыкаясь о корни. Платок сбился, она поправляла его на ходу, не останавливаясь. Луна пряталась за колокольней, словно не хотела освещать путь нерадивой послушнице.

Ворота были закрыты. Она толкнула — не поддались. Стучать нельзя, это значит себя выдать.

Мариша стояла перед стеной и чувствовала, как отчаяние подкатывает к горлу. Что теперь? Стоять до утра? Стучать, пока не откроют, и получить наказание? Она представила лицо игуменьи и вздрогнула. И сразу вспомнила: калитка на кладбище! Девушка сама видела её днём, низкую, в дальней стене, ещё подумала: кто же через неё ходит?

Мариша обошла монастырь там, где стена почти подходила к воде. Тропинка была узкая, заросшая, колючки цеплялись за подол. Один раз она поскользнулась и чуть не упала в воду.

Сердце колотилось так, что она ничего больше не слышала.

Кладбище открылось внезапно, белые камни светились в темноте, словно кости.

Мариша остановилась. Она не боялась покойников, чего пугаться, они не тронут. Но здесь было что-то другое. Уж слишком тихо, она слышала собственное дыхание.

Девушка пошла между могилами, стараясь не смотреть по сторонам. Платок сбился окончательно, и она не поправляла его: руки были заняты, она придерживала подол, чтобы не споткнуться.

Калитка была там, где она помнила: низкая, деревянная, с железной ручкой.

Мариша толкнула, и та подалась со скрипом. Девушка шагнула внутрь, на монастырский двор, и перевела дух.

И тут услышала.

— Мариша?

Она обернулась. Голос был женский, мягкий, знакомый.

— Барышня? — прошептала она. — Анастасия Васильевна?

Никого. Двор пуст, только тени деревьев и слабый свет из окна келейного корпуса. Мариша стояла, вглядываясь в темноту.

— Барышня, вы тут?

Тишина.

Она сделала шаг вперёд и снова услышала своё имя. На этот раз ближе, будто кто-то стоит совсем рядом, за спиной.

Мариша резко обернулась.

Никого.

Сердце оборвалось. Она стояла посреди двора, одна, и чувствовала, как холодный пот выступает на спине. Это не барышня. Барышня бы вышла. Барышня бы ответила.

А если это не она, то…

Мариша бросилась к келейному корпусу, не разбирая дороги, не глядя под ноги. Дверь не заперта. Она влетела в коридор, прижалась спиной к стене и стояла так, тяжело дыша, пока сердце не перестало колотиться.

Потом, лёжа в постели и глядя в тёмный потолок, она вспоминала этот голос. Мягкий, тихий. «Мариша?» Так её звала здесь только барышня. Но барышни во дворе не было…

* * *

Настя не поверила бы глупой девчонке, если бы сама не шла той же дорогой. А может, всё произошло в одно и то же время? Вот и объяснение скрипу калитки: за