Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

— Вы никому не говорите, что я вам сказала, — зашептала она. — Игуменья… она не любит, когда про такое. Она скажет, что я бесов вижу. А я не бесов, барышня. Я её видела.

— Я тебе верю, — сказала Настя.

Монахиня посмотрела на неё испытующе, словно решая, можно ли сказать больше. Потом её лицо перекосилось, и она заговорила быстро, сбивчиво:

— Вы не понимаете. Мы все тут… мы думали, это так, люди глупости сказывают. Мало что померещится. А теперь… — она схватила Настю за руку холодными, сухими пальцами. — Теперь нашли ту, в стене. И она ходит. А раз она ходит, значит, не упокоилась. Значит, ей надо что-то сказать. Или… — она замолчала, и в глазах её мелькнуло такое, что Настя невольно отшатнулась.

— Или что?

— Или она всех нас с собой заберёт, — выдохнула монахиня. — Всех. Пока не найдёт того, кто её… того, кто её туда замуровал. Она же не сама себя в стену заложила, барышня. Её туда живой положили. Живой!

В келье стало тихо. Свеча мигнула, и тени на стенах качнулись.

— Откуда ты знаешь, что живой? — прошептала Настя.

Монахиня не ответила. Только смотрела куда-то мимо неё, на тряпицу, которой было завешено окно, и губы её шевелились беззвучно, словно она читала молитву и никак не могла дочитать.

Где-то вдали скрипнула калитка, наверняка та самая, через которую вошла Настя. Ветер поднялся? Но калитка тяжела, она сама с трудом только что её отворила. И затворила, Господь свидетель. Затворила плотно, наверняка.

И тогда она отмахнулась от этого звука, от страшных слов монахини, выскочила из кельи, добежала до своей двери, затворила её за собой.

Потом придвинула к двери единственный стул. Не спасёт, но хоть закричать успеет, если что. Всё познаётся в сравнении. Сейчас Настя готова была сидеть за столом с князем и графиней, пусть воркуют да пусть хоть руки ей целует! Главное — оказаться подальше отсюда, от призраков и замурованных женщин.

«Завтра я скажу отцу Филарету, что возвращаюсь в Серафимовск… Ещё одну такую ночь я не переживу… А вдруг он подумает, что я из-за Гагарина?» — мысли путались, расплывались лениво во все стороны, пока совсем не исчезли.

На смену возбуждению пришёл покой, и девушка провалилась в сон, с головой укутавшись в хилое монастырское покрывало.

Настя проснулась от духоты. Окно выходило на восток, и солнце уже припекало даже через тряпицу-занавеску.

Полежала ещё немного, глядя в низкий потолок, потом встала, умылась из кувшина, который ещё вечером появился в её келье.

Вода была тёплой, застоявшейся.

В монастыре стояла особенная тишина, которая бывает только после утренней службы: вроде и тихо, но звуки никуда не делись — шорохи, шаги, шёпоты.

Настя шла по двору, подставляя лицо солнышку, когда услышала из-за угла глухой стук, потом чей-то испуганный вскрик. Она ускорила шаг, толкнула дверь рядом с проёмом, оставшимся от разобранной стены.

Кухня была большая, с низкими сводами и огромной печью, в которой сейчас тлели угли.

У стены стояли полки с посудой, а посреди кухни, на полу, расползалась тёмная лужа. Пахло мёдом — густо, приторно.

В луже на коленях стояла Мариша. Она пыталась собрать тряпкой осколки разбитого кувшина, но получалось ещё хуже. Мёд был везде: на пальцах, на рукаве, на подоле серого платья. Мариша хватала осколки, резалась, не замечала, и слёзы текли по лицу, капали в мёд, смешивались с ним.

— Мариша, — Настя шагнула вперёд, — что ты…

— Я не хотела, — прошептала девушка, не поднимая головы. — Он был такой тяжёлый, я не удержала, он выскользнул…

Она попыталась вытереть лицо рукой — и размазала мёд по щеке.

— Погоди, — Настя присела рядом, — не хватай руками, порежешься. Где тряпка?

Мариша не ответила. Она смотрела на лужу, которая расползалась всё шире, затекала под лавку, под печь, и лицо у неё было такое, будто она видит не мёд, а собственную погибель.

Из глубины кухни вышли две монахини, немолодые, сухие, с одинаково поджатыми губами. Остановились в дверях и переглянулись.

— Это она, — сказала одна негромко, но так, чтобы Мариша слышала. — Опять.

— Каждый день что-нибудь, — подхватила другая. — То одно не так, то другое.

— Перестаньте, зачем вы так, — урезонила Настя.

Монахини глянули на неё, молча отошли к полкам и начали переставлять банки и кувшины, всем видом показывая: не тебе, гостья, вмешиваться.

Мариша всхлипнула.

— Я сейчас, — Настя встала, нашла в углу старую серую тряпку. — Давай вместе. Ты вытирай, я соберу осколки.

Они возились на полу, наверное, минут десять. Мёд был липкий, тягучий, он не впитывался в тряпку, а только размазывался. Мариша резала пальцы, Настя отбирала у неё осколки, складывала в кучку. Лужа становилась меньше, но пол оставался липким, отмыть его до конца не выйдет.

В коридоре послышались уверенные шаги.

Монахини у полок выпрямились одновременно, как по команде, а Мариша замерла, как и была, на корточках.

В кухню вошла игуменья. Остановилась на пороге и обвела взглядом лужу, осколки, тряпку в руках Насти, Маришу на коленях.

— Что здесь происходит?

Монахини у полок тут же заговорили наперебой:

— Послушница разбила кувшин с мёдом, матушка.

— Весь пол залила.

— Мы говорили, что она нерасторопна.

— Мы говорили, что она не готова.

— Она каждый день…

Игуменья подняла руку, и они замолчали.

Она подошла к Марише. Та всё ещё стояла на коленях, с мокрым от слёз и мёда лицом, и не поднимала глаз.

— Встань.

Мариша встала. Ноги у неё дрожали.

Игуменья повернулась к Насте.

— Ваше сиятельство, вы, я вижу, решили помочь. Похвально. Но это наши дела.

— Она порезалась, — сказала Настя. — Я не могла…

— Не дело гостье вмешиваться.

Она шагнула вперёд и взяла Настю за руку выше локтя, так крепко, что Настя почувствовала пальцы сквозь ткань платья.

— Идёмте, ваше сиятельство. Нам нужно поговорить.

Во взгляде Мариши было такое отчаянье, что Настя чуть не оттолкнула настоятельницу.

Но разве можно устраивать сцены на глаза монахинь… Она уедет, а Марише тут оставаться. На всю жизнь. Или… не для неё эта жизнь?

Она вздохнула и пошла за игуменьей.

Покои настоятельницы оказались очень простыми, совсем не роскошными.

Бумаги на большом столе, видимо хозяйственные записи. Большая икона в углу, два стула, кровать под простым покрывалом.

Игуменья закрыла дверь. Указала на стул.

— Садитесь, ваше сиятельство.

Настя села. Игуменья осталась стоять у стола, сложив руки.

— Анастасия Васильевна, — начала она. — Или Наталья Константиновна? Я навела справки,