Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

— Это неразумно, — сказал он резче, чем, видимо, хотел. — Я не пущу вас одну через лес в темноте.

— Я не спрашиваю разрешения, Павел Александрович.

Повисла пауза. Филарет, стоявший у двери, перевёл взгляд с одного на другую.

— Не дело барышне идти одной на ночь глядя. Не спорьте, Анастасия Васильевна. Если не ради себя, то ради тех, кто будет волноваться.

И теперь экипаж ждал у крыльца. Лакей держал дверцу.

Настя взялась за подножку, обернулась.

В окне столовой, на первом этаже, горел свет. И в этом освещённом проёме виднелись два силуэта. Гагарин — его она узнала бы из тысячи, по широким плечам, по тому, как он держал голову. Рядом высокая, тонкая фигура графини. Они стояли близко. Ближе, чем следовало бы. Или это игра теней?

Потом графиня подняла руку, поправила что-то у него на сюртуке. Гагарин не отстранился.

Настя отвернулась и села в экипаж.

У моста она вышла. Лакей что-то сказал, вроде хотел проводить через мост, но она покачала головой, даже не расслышав.

Доски под ногами скрипнули, качнулись. Мост был старым, хлипким и в темноте казался ещё дряхлее, чем днём: перила подгнили, кое-где не хватало досок, и вода под ногами чернела маслянисто, густо, словно дёготь. Ни луны, ни звёзд, облака затянули небо, монастырь лишь угадывался в темноте.

Она ступала осторожно, стараясь не смотреть вниз. Один шаг, второй. Мост поскрипывал, прогибался под её весом, и где-то под ним плескалась вода — тихо, лениво, как будто там что-то шевелилось.

На полпути доски кончились. Настя замерла, нащупала ногой следующую — и та подалась, застонала, но выдержала.

«Господи, — прошептала девушка, — помоги! Если упаду в воду, никто и не услышит».

Но ещё несколько шагов, и мост закончился, под ногами хоть и деревянные доски, но уже твёрдая земля.

Настя выдохнула, зашагала резвее и… упёрлась в запертые ворота.

Толкнула — створки не поддались. Постучала. Тишина. Постучала сильнее, кулаком, потом ладонью. За воротами ни звука, ни шагов, ни голосов. Монахини спали или молились. Или делали вид, что не слышат, ибо достойные люди не бродят по острову по ночам.

Она стояла перед глухой стеной и чувствовала, как злость на Гагарина, на графиню, на себя уступает место страху. Липкому, противному, никак его не стряхнёшь, как ни старайся, налипает ещё сильнее.

А ведь есть ещё один проход, с кладбища! Днём она видела калитку в дальней стене, за склепами. Может быть, она не заперта? В любом случае калитка не такое непреодолимое препятствие, как дубовые ворота.

Настя пошла вдоль стены.

Тропа вилась между деревьями, и в темноте они казались выше, старше, чем днём. Ветки цеплялись за волосы. Где-то ухнула сова, и девушка вздрогнула.

Когда нет источников света, глаза привыкают к темноте. И всё же кладбище открылось внезапно, кресты и надгробия вынырнули из темноты, и стало очень не по себе. Но другого пути нет!

Она шла по краю, вдоль стены, нащупывая рукой холодный камень. Вот и калитка. Девушка подняла защёлку, толкнула — калитка поддалась со скрипом.

Настя шагнула во двор. Пусто, ни слабого пламени свечи, ни движения, только в глубине двора в келейном корпусе слабо светилось одно окно.

Она пошла к нему, единственному проблеску жизни посреди безмолвной ночи.

Слева внизу темнота сгустилась ещё больше, но Настя помнила, что там находится маленький прудик, заросший по бокам рогозом. Сейчас он казался чёрным провалом. Так странно… у темноты есть оттенки…

Шаги её гулко отдавались в тишине. Она старалась ступать тише, но камень не позволял сохранить её возвращение в тайне. Где-то капнула вода. Девушка вздрогнула. И вдруг над головой что-то хлопнуло.

Она замерла. Хлопок повторился — сухой, резкий, будто рядом раскрыли и захлопнули веер. Потом ещё. И ещё. Что-то метнулось в темноте быстро, неровно, и она не увидела, а скорее почувствовала, как оно пронеслось совсем близко, у самого лица.

Летучие мыши…

Будь на небе луна, она разглядела бы их силуэты — рваные, угловатые, с перепончатыми крыльями. Но луны не было, и в чёрном небе только угадывалось движение, там, наверху, что-то носилось, кружило, пищало тонко и зло.

Настя втянула голову в плечи. Ей вспомнилось, как в детстве нянька рассказывала: если мышь вцепится в волосы — не распутаешь никак, только отрезать. Она тогда смеялась, не верила. А сейчас, стоя посреди тёмного монастырского двора, она вспомнила слова няньки со всей отчётливостью и представила, как холодные цепкие лапки запутываются в её волосах, как она дёргает, рвёт, а они только сильнее вцепляются…

Что-то снова пронеслось над головой, так близко, что она ощутила движение воздуха. Настя вскрикнула и закрыла голову руками. Присела, втянула шею, как будто это могло помочь. И, не разгибаясь, почти на корточках, путаясь в подоле, побежала к единственному окну, где горела свеча. Спотыкалась о камни, не глядя под ноги, только бы добраться, только бы под крышу, только бы свет.

За спиной хлопало, металась темнота, и ей казалось, что мыши гонятся за ней и вот-вот одна запутается в волосах, и тогда всё, тогда…

Она добежала до двери, рванула её — та не поддалась. Заперто. Тогда она застучала. Громко, отчаянно, обеими руками:

— Откройте! Ради Бога, откройте!

Открылась совсем другая дверь, сбоку, днём она её не замечала.

В дверном проёме, в слабом свете свечи, стояла монахиня, что подходила к ней днём, что-то спрашивала, потом убежала при виде игуменьи. Нервная, с усталым лицом.

— Что ж вы кричите-то, барышня? Того и гляди всю обитель разбудите, перепугаете. Негоже так, нехорошо.

Настя чуть не снесла худенькую фигурку в чёрном, вбежала, ощупала волосы — ничего. Выдохнула.

А монахиня оглянулась быстро, испуганно и зашептала:

— Барышня… Вы не ходите тут ночью. Не ходите.

— Почему?

— Я видела, — монахиня сглотнула, и голос её задрожал. — Её. Ту женщину, что в стене нашли.

Настя почувствовала, как холод пополз по спине.

— Где?

— У кладбища. — Монахиня перекрестилась мелко-мелко. — Я иду, а она стоит. В белом. Лица не видно. И руки… — она замолчала, потом выдохнула: — Руки связаны. Как у той, в стене. Она смотрела на меня, барышня. Смотрела!

Настя окончательно пришла в себя.

— А кто тебе сказал, что у той, в стене, руки были связаны?

— Да все говорят, барышня. Здесь, в монастыре, ничего не утаить.

Монахиня попятилась к своей келье, но Настя решительно вошла за ней.

Келья была крохотная,