Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

Гагарин поднялся, когда она вошла.

Графиня, уже сидевшая по правую руку от князя, улыбнулась ей приветливо, мягко, как улыбаются младшей сестрёнке, которую нужно ободрить.

— Анастасия Васильевна, садитесь же. Мы вас заждались.

Настя села напротив. Филарет — рядом, и девушка была ему благодарна.

— Я всё думаю, — сказала графиня, беря ложку, — как мал наш мир! Я ехала к тётке, ни о чём не подозревая, и вдруг — Павел Александрович. Здесь, в этой глуши. Вы можете себе представить?

— Не могу, — сказала Настя.

— Мы с Павлом Александровичем выросли вместе, — графиня повернулась к Гагарину, и лицо её потеплело. — Наши летние усадьбы стояли по соседству. Я помню, как мы шкодили и получали выговор от родителей. Мне было, кажется, девять, а Павлу Александровичу одиннадцать.

— Восемь и десять, — поправил Гагарин, и в его голосе снова появилась лёгкость, которой Настя у него никогда не слышала. — Вам было восемь, Софи. Вы ещё упали тогда в крапиву и ревели так, что сбежалась вся дворня.

— Я не ревела, — графиня засмеялась. — Я кричала. Это разные вещи.

— Кричали вы так, что ваш батюшка выскочил на крыльцо с ружьём — думал, волки.

— А потом вы меня несли на закорках через весь сад, потому что я отказалась идти. И все видели. И вы потом три дня ходили красный, потому что вас дразнили.

— Меня не дразнили.

— Дразнили, Павел Александрович. Ещё как дразнили.

Апраксина смотрела на князя, и в этом взгляде была такая близость, такое знание, давнее, глубокое, что Настя сразу почувствовала себя лишней. Не только за этим столом, но и… во всём мире.

Она взяла ложку и зачерпнула суп. Суп был горячий, вкусный, но она не чувствовала вкуса, несмотря на голод. Аппетит вдруг пропал.

— А помните, — продолжала графиня, — как вы учили меня стрелять из лука? И попали в окно оранжереи?

— Не я попал. Это вы попали. Я только показал, как натягивать тетиву.

— А влетело обоим. Вас отец выпорол, кажется?

— Меня отец никогда не порол, — с достоинством сказал Гагарин.

— О, простите. Ваш отец «изволил сделать внушение».

Они оба засмеялись, негромко, над чем-то, чего не знал никто, кроме них двоих.

Настя положила ложку. Аппетит пропал окончательно.

Филарет, сидевший напротив, посмотрел на неё поверх бокала и перевёл разговор:

— А вы, Софья Андреевна, давно из Москвы?

— Третьего дня выехала, — графиня повернулась к нему с той же приветливой улыбкой, но Настя заметила: улыбка стала чуть прохладнее, так говорят с незнакомцами. — Устала ужасно. Дорога, пыль, постоялые дворы. Я так благодарна князю Черкесскому, он ведь мне дальний родственник, что предложил здесь остановиться. Не могу поверить, — она снова посмотрела на Гагарина, — как мне повезло.

— В каком смысле? — спросила Настя.

— В самом прямом, — графиня улыбнулась. — Кто бы мог подумать, что в этой глуши я встречу Павла Александровича. Мы не виделись… сколько? Шесть лет?

— Шесть, — подтвердил Гагарин.

— Шесть лет. — Она покачала головой. — И вот… судьба.

Настя смотрела в тарелку, где остывал почти не тронутый суп.

— А вы, Анастасия Васильевна, что привело вас в Ворское?

— Я… — Настя подняла глаза. — Я приехала на богомолье.

— На богомолье, — повторила графиня, в её тоне не было ничего особенного, но Настя почувствовала обиду. — Из Серафимовска?

— Да.

— Похвально, — графиня чуть склонила голову. — В наше время мало кто так ревностен в вере.

Сказано без тени насмешки. И всё же Настя ощутила это как пощёчину.

— Я тоже не ожидала здесь оказаться, — сказала она. — Но дела порой заставляют нас менять планы.

— Дела, — графиня кивнула. — О, дела — это святое.

Она повернулась к Гагарину и что-то тихо спросила про общих знакомых, кажется, про Куракиных. Гагарин ответил. Они снова заговорили легко, свободно, перескакивая с одного на другое, как люди, у которых много общих воспоминаний.

Настя ела механически, не чувствуя вкуса. Вежливо улыбалась, когда графиня смотрела в её сторону. Отвечала коротко, односложно, когда её спрашивали.

Но внутри всё сжалось в один тугой комок.

Графиня рассказывала, как в прошлом году была в Ницце и встретила там княгиню Голицыну, которая спрашивала о Павле Александровиче — «все спрашивают, когда же вы наконец женитесь, князь». Гагарин отмахивался. Графиня смеялась. Настя смотрела в тарелку.

Когда подали пирог, она отломила кусочек для приличия, но даже не попробовала.

Ужин тянулся ещё с полчаса. Графиня рассказывала про какие-то балы в Петербурге, где Гагарин, по её словам, «блистал, но скучал». Гагарин смеялся, отмахивался, один раз даже хлопнул ладонью по столу, так, что бокалы зазвенели.

Настя встала первой.

— Прошу прощения, но позднее возвращение в монастырь несколько неприлично, мне пора.

Гагарин поднялся, вежливо склонил голову. Апраксина кивнула с той же мягкой улыбкой:

— Конечно, Анастасия Васильевна. Правила важны.

Настя вышла в коридор. Прошла мимо лакея, вышла на крыльцо.

Ночной воздух ударил в лицо, свежий, прохладный, пахнущий озёрной тиной и лесом.

Девушка стояла на парадном крыльце, обхватив себя руками, и смотрела в темноту. Где-то далеко, за деревьями, был монастырь. Там каша без вкуса, а игуменья пострашнее призрака, но сейчас ей нестерпимо захотелось поскорее оказаться за его стенами.

Она не услышала шагов, просто почувствовала, что рядом кто-то есть.

Филарет встал рядом, на расстоянии шага. Тоже смотрел в темноту и ничего не говорил.

Они так и стояли молча. Настя ждала, что он что-нибудь скажет — про Гагарина, про графиню, про то, что она, Настя, ведёт себя неприлично.

Он не сказал.

Где-то в доме за спиной звякнула посуда, послышался смех — женский, лёгкий. Графиня что-то рассказывала.

Настя сжала руки.

— Отец Филарет, — сказала она наконец, и голос её прозвучал глухо. — Вы когда-нибудь жалели о том, что отказались от мира?

Он ответил спокойно:

— Жалел. Один раз.

— И что вы сделали?

— Ничего. — Он чуть повернул голову. — Понял, что мир бы не изменился, останься я в нём. А я бы, наверное, стал хуже.

У девушки защипало в глазах, наверное, мошка попала, вон их сколько роится.

Филарет больше ничего не сказал. Постоял ещё минуту, потом кивнул, непонятно, ей ли, темноте, или самому себе — и ушёл в дом.

Она ещё постояла.

Смех в доме стих. Огни в окнах погасли один за другим — сначала в гостиной, потом в столовой, потом в дальнем крыле.

Настя вздохнула и пошла вниз, к экипажу. Она попыталась отказаться, но никто не слушал.

— Помилуйте, Анастасия Васильевна. Темнеет. Дорога через лес, да и не близкий путь, — возразил Гагарин.

— Я хочу пройтись. Мне нужно проветриться.