Кровавый Монарх. Том 1 - Дмитрий Веребов

Ага, любишь. Тебе лет то сколько что бы такими словами разбрасываться. Ты вообще понимаешь что с тобой дальше будет. Прокричал отец все еще стоя у двери.

Он снял куртку, но не повесил — бросил на тумбу, и она сползла на пол. Он даже не посмотрел.

— Тебе восемнадцать, — сказал он. — Восемнадцать. Ты знаешь, что это за возраст? Это возраст, когда люди в тюрьму заходят на пять минут и выходят через семь лет.

— Я не в тюрьме же. Сказал я

— это пока. Прокричал он.

Я поступил так как считаю нужным. Я хотел продолжить свою речь но меня перебили.

Да ты еще считать то еще не умеешь. Ты вот сядешь теперь и разве мы тебя так воспитывали. Кричал отец.

Он говорил ещё долго.

Наш разговор был очень долгим и тяжелым, но все мои аргументы сводиличь к тому что я еще молод и ломать жизнь из за одной девушки мне не стоило. Рассказы о том как плохо в тюрьме и о том что все следующие поступки будут сильно влиять на мою репутацию.

Я слушал его и понимал, что он, в общем-то, прав. Прав в каждом слове. В тюрьме плохо. Репутация важна. В восемнадцать нельзя решать чужие судьбы кулаками. Всё правильно.

Просто он говорил это о мире, в котором я не жил уже двадцать лет.

Его глаза были уже красные от гнева а слюни летели во все стороны, мы перебрались из коридора в кухню, мать же ушла в свою комнату и переодически звонила кому то из родственников и просила помощи.

Я слышал её через стену. Обрывки фраз, имя тёти Лиды, «он не понимает», «поговори с ним ты, он тебя послушает». Потом тишина, потом снова.

На кухне было темно. Горела только лампа над столом, и в её свете было видно, как у отца дрожат руки. Он это заметил и спрятал их в карманы.

Тяжелый вздох.

И где твоя Кристина сейчас? Спросил Отец.

У подруги. Соврал я.

Звони ей и говори пусть идет домой, может тогда этот Степа заберет свое заявление. Сказал отец прервавшись на открытие стеклянной бутылки барного.

Он достал её из шкафчика не глядя, будто тянулся за ней сотню раз. Пробка вышла с тихим хлопком. Он налил себе, не предлагая никому, и выпил стоя, одним движением.

Нет. Сухо и четко ответил я.

Он попперхнулся.

В смысле блять нет. Прогричал он сразу после того как прокашлялся.

— Ты вообще слышал, что я сказал?

— Слышал.

— И?

— И нет.

Он поставил стакан так, что стекло звякнуло о край стола. За стеной в комнате матери стало тихо — она перестала звонить.

Если бы на моем месте был ты а на месте Кристина была бы мама, что бы ты сделал? Спросил я смотря прямо в глаза своему отцу.

Он замер.

Я видел, как он подбирает ответ — и как ни один из них ему не годится. Он открыл рот, закрыл, посмотрел на бутылку, потом на дверь, потом снова на меня. Впервые за весь вечер он не кричал.

Не влезал бы в это дерьмо. Ответил заметно тише чем до этого.

Он сказал это тихо. И всё равно это было слышно в соседней комнате — потому что там, за стеной, кто-то очень медленно положил телефонную трубку.

М Мама вышла из комнаты и с тихой грустью посмотрела на нас обоих.

Она стояла в проёме, держась за косяк, как держатся за что-то устойчивое, когда пол уходит. В халате, накинутом поверх домашнего платья, с телефоном в руке — экран ещё горел, и на нём был виден чей-то неотвеченный вызов.

Мы продолжали кричать друг на друга.

Ответ отца вывел меня из себя, может я еще юн и наивен но за свою жизнь я повидал достаточно что бы осознать что семья это единственное важное что есть у мужчины.

Я не мог объяснить ему, откуда это во мне. Не мог сказать, что видел, как люди теряют всех, кого любили, за один вечер — и остаются стоять над тем, что от них осталось. Не мог сказать, что видел, как целые династии вырезают за то, что кто-то вовремя не вступился. Что видел мужчин, которые выбирали «не влезать», и потом жили с этим сорок лет и умирали с этим же.

Мне было восемнадцать. И мне было слишком много лет.

Мама начала плакать а мы даже этого не заметили, я перекрикивал отца и приводил такие аргументы которые были слишком необычны для парня который только недавно начал сам покупать себе алкоголь.

Я говорил про долг. Про то, что сила без применения — это просто мышца. Про то, что если мужчина может защитить и не защищает, то он не мужчина, а мебель. Слова выходили сами, готовые, отточенные где-то в других залах и на других языках, и падали на эту кухню, как чужие монеты.

В его глазах было множество вопросов и слов который он хотел сказать, но телефонный звонок нас перебил.

Мама звонила с моим крестным отцом который предложил свою помощь в этом деле, он был адвокатом.

— Алло, — сказала она в трубку, и голос у неё сразу стал другим, собранным, будто она говорила не с родственником, а с врачом. — Да. Да, приехали. Он дома.

Отец повернулся к ней.

— Кто это?

— Костя.

— Зачем ты ему позвонила?

— Потому что кто-то должен... — она не договорила и отвернулась к стене.

Я вырвал телефон из ее рук и сбросил звонок.

Экран погас. Мать посмотрела на пустую ладонь, потом на меня — и в этом взгляде не было обиды. Только очень старое, очень усталое «ну вот, опять».

Я крепко ее обнял и прошептал на ухо.

— Все будет хорошо, верь мне.

Она не обняла меня в ответ сразу. Сначала просто стояла, как стоит человек, которого держат против его воли. Потом её руки поднялись, и она вцепилась мне в спину так, будто я собирался прыгать с крыши.

— Не ври мне, — сказала она шёпотом. — Только не ты.

— Не вру.

— Лёша.

— Мам. Я всё решу.

После этих слов я ее отпустил и направился в другой конец квартиры.

Я не закончил еще. Прокричал отец в след, я же ничего не ответил.

Он стоял в дверях кухни, и я слышал, как он делает шаг за мной, потом останавливается. Не пошёл. Так и стоял, глядя мне в спину.

На спех я собрал все вещи которые