Поэзия древних тюрков VI-XII веков - Коллектив авторов

Мой бедный сын, зачем покинул ты меня?

Отец тебя любил и холила родня.

Теперь же откажись от славы и коня,

коль сделался таким, каким ты быть не должен.

Ушел тайком, молчком, обнять не захотел,

не обернулся ты, на нас не поглядел —

ты смолоду душою и сердцем отвердел:

такую жизнь избрал, какою жить не должен.

Ее глаза — волшебная страна,

ее душа — беспечная волна,

ее лицо — округлая луна.

Она мне сердце бедное разбила.

Я ей сказал: «Ты как меня нашла,

любимая, как все превозмогла

и как, идя, равнины перешла

и перевалы как перевалила?»

Ответила: «Мой путь на свет из тьмы

мучительней был лета и зимы,

но размягчились твердые холмы —

ведь мной любовь к тебе руководила».

Как ни таи любовь, как ни скрывай,

а в разлуке чувства обозначатся.

Глазную рану как ни прикрывай,

а слезы все наруже: льются, катятся.

Днем и ночью плачу я:

страсть душою завладела.

Но любимая ушла —

и душа осиротела.

Как привязанное, вслед

за любовью полетело

сердце — вот и в горе я,

вот и плачу то и дело.

Ты, что с темной родинкой, как крупица соли,

подари хоть слово мне, хоть словечко, что ли,

я тобою заболел — исцели от боли,

я страдаю по тебе: знай же, знай о том!

Стремясь, не видел я, куда ступал, —

так в скрытую ловушку я попал.

От этого надолго захворал.

Спаси, любовь! Ведь я — тебя искал.

Кто вместе с ней, сплетясь в объятье, на жарком ложе не лежал,

тот от речей ее и ласки ума, наверно, не терял.

Из тысячи мужей достойных ни одного я не знавал,

кто б ради глаз ее прекрасных себя, как жертву, не заклал.

Ее пленительной красою я дух и тело услаждал,

а прах от ног ее целебный мне счастье зренья возвращал.

Из тысячи мужей достойных ни одного я не знавал,

кто б ради глаз ее прекрасных себя, как жертву, не заклал.

Она свой натянула лук, рука ее дрожит,

но клеветы ее стрела меня не поразит.

Моя же цель так далека — взор к лучнице летит:

ее небесной красотой пленен я, смят, убит.

Из глаз моих текут ручьи, и на воду спешит

спуститься стая уток, — но уж если кто решит

узнать, что люди говорят, пусть на нее глядит:

как ореол вокруг луны, копна волос блестит.

«Буч-буч», — выводит соловей

и жадным клювом корм клюет.

Как перепел, душа моя

в огне трепещет, не поет.

Мне пламя страсти все нутро

неугасимой болью жжет.

И днем, и ночью плачу я —

река тоски из глаз течет.

Соблазнила и обманула та, чей стан, словно ива, прям,

та, чьи волосы — можжевельник, нос с горбинкой, а нрав упрям.

В шелк наряженный льстивый демон входит в твой заповедный храм,

мед протягивает тебе он — стань безумным и слабым сам.

Кувшины, чаши выстроились в ряд,

начнется пир — и струны зазвенят.

Друг, без тебя я сам себе не рад,

зову: приди, мы развлекаться будем!

Похож на гуся длинношеий мой

кувшин и, как печальный глаз слезой,

наполнен кубок влагой огневой —

и ночь, и день ей услаждаться будем.

Мы трижды выпьем, трижды прокричим

и о сосуд сосудом застучим,

и, прыгая, как львы, мы зарычим, —

с печалями так расставаться будем.

Йигитов отрядим — пусть в сад пойдут

и нам плодов сладчайших натрясут,

куланов и кийиков пусть набьют, —

мы продолжать пиры стараться будем.

Мы скакунов прикажем объезжать —

их дикий норов в скачках укрощать,

собак напустим — нам косуль гонять, —

а мы смотреть и наслаждаться будем.

Мы сокола запустим птиц сбивать,

пошлем борзых кабана загонять,

лису велим камнями забросать —

так доблестями похваляться будем!

Он познакомился со мной, вошел, как равный, в дело,

товаром торговать моим принялся ловко, смело,

стал в караван-сарае свой — и в тайности, умело

он жеребенка моего, увы, к рукам прибрал.

Он долго случая искал, как бы в доверье вкрасться,

со мною не переставал то спорить, то ругаться.

Когда же кражу совершил, со мной решил расстаться.

И лучшую мою овцу он у меня украл!

Я говорил не раз: