Следующая станция – Малаховка - Татьяна Хохрина
А потом он зовет тебя в неурочное время к забору и сообщает, что завтра уезжает с папой к другой бабушке в Челябинск, потому что, оказывается, он там и живет, а в Москве – мама, маленький брат, новый мамин муж и бабушка, которая взяла его с собой на дачу. Вам просто не хватило времени об этом поговорить. И он хлюпает носом и грызет ногти, а у тебя падает сердце, но тебе кажется, что ты держишь фасон, поэтому чужим хриплым голосом говоришь: «Ааааа, ну ладно, ну пока тогда…» И быстро убегаешь, чтобы не начать реветь белугой прямо при нем. И забываешь занести домой это чертово одеяло.
А всю ночь грохочет гром и стеной льет дождь. И одеяло превращается в ватное грязное месиво. Да оно и не нужно больше – Лёня же по дороге в Челябинск. И одеяло выносят на костер. И только дня через три ты случайно находишь в кустах перед лазейкой на соседний участок Лёнину драгоценность – промокший насквозь песенник со всем вашим репертуаром. И ты изучаешь его тщательнее, чем оригинал «Слова о полку Игореве», все время ища и надеясь на какие-то личные сигналы и знаки. И находишь на предпоследней странице у корешка муравьиную клинопись: «Таня я тебя л». И два дня рыдаешь, как солдатка, не дождавшаяся мужа с фронта и получившая посмертное письмо. А потом два года гордишься и чувствуешь себя девушкой-с-историей. И подруги тебе завидуют и с тобой советуются. Хотя песенник с надписью почти никто не видел – он был мокрый, весь разлезся, стал липкий и попахивал, бабушка его выбросила.
Я провалялась на лежаке часа два, в основном лицом вниз, в матрас, глядя внутрь себя. А что я вокруг не видела? Газон, деревья, дорожки, гараж, четыре забора. Никаких дачников нет, мы купили соседскую половину, теперь сквозь кусты лезть не надо было бы, но уже лезть некуда и незачем. Один комфорт и тоска.
Ожидание
До глобального потепления и массового центрального отопления май был еще слишком холодный, чтоб переезжать на дачу. Но 9 Мая мы, как правило, все-таки неслись на электричке в Малаховку по второму моему главному и родному малаховскому адресу. Мы спешили к папиным маме и сестре, тоже давно осевшим в этом райском месте. Нас там ждали всегда, были нам рады всегда, баловали нас с сестрой всегда, и нам всегда там было интересно. Бабушка Ду́ша, точнее Евдокия Ивановна, и тетя Таля (Наталья Андреевна) жили в восьмиметровой комнатенке в домишке на несколько семей от поселкового совета, то есть практически коммунальном доме – с кучей ступенек, чуланов, порогов и дверей, темных коридоров и закоулков, из которых вдруг возникали неизвестные старухи или нетрезвые дядьки, пятнадцатисвечовых тусклых лампочек, тазов, шаек, ведер, салазок и – как символ благ цивилизации – с тремя газовыми плитами на общей кухне. Там все время что-то варилось, пеклось и шкварчало, и было странно, что нельзя это все попробовать, потому что это чужое. Даже воду пить можно было только из собственного ведра или чайника.
Бабушка Душа и бездетная тетя Таля ждали нас с сестрой, как схождения благодатного огня. Они готовились к нашему приезду все время между нашими нашествиями, а мы, кроме коротких летних набегов, приезжали в основном на каникулы или на карантин, то есть когда одна из нас болела дома, а вторая у бабушки с теткой спасалась от заразы. Гостье немедленно выделялось теткино царское ложе – кровать с панцирной сеткой и серебристыми шишечками по углам, с парой перин и кучей подушек. Бабушка тулилась на своем обычном месте – горбатом диванчике под привычным тогда ковриком-гобеленом – не с оленями и лебедями, а с сельским пейзажем и на переднем плане женщиной, разводящей костер. Я была уверена, что это бабушка в молодости. Безответная тетя Таля, уступив свое место, безропотно укладывалась на раскладушке между печкой и столом. И место оставалось только для наших тапочек.
Но это на ночь. А днем был сплошной и бесконечный разврат. Обычно нас привозила или приводила другая бабушка – Циля, с которой мы жили постоянно и поэтому были вынуждены следовать ее правилам и порядку. Баба Циля кормила нас, как ей казалось, правильно и диетически, что, правда, всю мою последующую жизнь опровергали эндокринологи, борясь с ужасающими их моими брутто и нетто. Но Цыпа считала, что красивый ребенок – полный, поэтому целый день толкала в нас сырники, блинчики и куриные котлетки, а мы и не возражали. Меню бабы Души она не понимала и поэтому на всякий случай не одобряла. При этом Цыпа, хоть и была малограмотной, у русской части нашего семейства считалась ученой интеллигенцией в силу ее еврейского происхождения, и ей покорно внимали. Она передавала нас в руки сватье и строго предупреждала: «Квас не давать, селедка – немнога, гриби ни в коем случае, ими люди травятся, сала эта гадость и шоколад шоб не объедались!» Баба Душа и Таля покорно трясли головами и говорили: «Так что же, Циля, разве ж мы не знаем! У нас все будет строго, как в больнице!» И уводили счастливую гостью в восьмиметровые райские кущи.
О, какая же это была правильная больница! Наверное, так в мечтах обжоры выглядит Институт питания! Для начала из погреба доставался домашний головокружительный ледяной квас на изюме, который никто не запрещал вылавливать и есть. И селедки соленой и копченой сколько хочешь! Мне кажется, мы именно там узнали азы арифметики, считая хребты от съеденных кусочков селедки на своей и бабушкиной тарелках. Она разделяла наши вкусы! После селедки из крошечной морозилки доставалось домашнее, в тряпочке, сало с жующейся шкуркой. И можно есть без хлеба! А
Ознакомительная версия. Доступно 12 из 61 стр.