Следующая станция – Малаховка - Татьяна Хохрина
Тот пожар стал символом не только исчезновения малаховской мацы, но и первым сигналом начала конца той Малаховки. Без мацы, но главным образом по другим причинам и благодаря открывшимся возможностям еврейский люд потянулся в ОВИРы и далее, старые чудесные деревянные дачи пошли с молотка, а новые жильцы предпочитали другие архитектурные решения. Для начала Малаховка вдруг покрылась лабиринтом высоченных заборов, из-за них торчали шпили и маковки кирпичных замков тюремно-романтического стиля. Вновь прибывшие хотели не знакомиться, а отгородиться, с велосипедов все пересели на машины, поэтому многие, живя рядом не один год, не знают друг друга в лицо и по имени, да и не стремятся узнать. Новые дороги и хорошие автомобили приблизили Москву почти до расстояния вытянутой руки, кругом асфальт, рынок заполнен тем же ассортиментом с той же продуктовой базы, что и все московские рынки, и только немногие старожилы радостно встречаются раз в неделю в очереди за творогом и сметаной к Вере или Ларисе, которые чудесным образом не стареют и помнят еще наших бабушек. Многим нравится играть в жизнь американского пригорода, называть свои дома коттеджами, коптить малаховское небо барбекюшницами и каминами, но лица их домов настолько стерты и невыразительны, а жизнь за этими заборами так виртуальна, что, кажется, ошибись они дорогой и прикати в другое место, разницы никто не почувствует.
Может, именно поэтому и зимой и летом я вглядываюсь в Малаховку через свое окно, чтоб узнать знакомые, неповторимые черты, отпечатать их внутри себя и, как в брошенной в море бутылке, пустить в плавание к следующим поколениям…
Формула счастья

Соленые огурчики
– Нет, тетя Циля, все-таки объясните мне, в чем причина? Мы же похожи как две капли воды! Когда я смотрю на Белку, мне кажется, что я смотрю в зеркало! Мы не просто двойняшки, у нас даже родинки на одном месте, у обеих левая бровь выше, мы обе картавим, у нас одинаковый размер барахла. Мы две абсолютные копии. Все люди существуют в единственном числе, а нашим родителям на всякий случай природа подсунула два экземпляра, согласно фамилии Дубель. Причем Белка – оригинал, а я – второсортный дубликат.
Бабушка Циля крутилась на терраске, солила огурцы, а Элка Дубель, как обычно, примостилась на широких перилах крыльца и жаловалась ей на свою тяжелую судьбу и загубленную жизнь. Элкино скорбное перечисление неудач и обид обрушивалось водопадом Виктория, так что бабушка могла только слушать. Вставить хоть слово было невозможно. Поэтому Цыпа успела перемыть ведро малюсеньких огурчиков, отрезать им попки, набить ими трехлитровые банки, перекладывая раздавленными дольками чеснока, зонтиками укропа и листьями вишни, смородины и дуба. Другое ведро уже закипало на крохотной электроплитке, чтобы растворить в кипятке соль и сахар, забросить туда горошины душистого и горького перца и сделать рассол. Поэтому на Элкины речи бабушка реагировала только мимикой, то поднимая брови, то качая головой, то открывая рот. А Элка продолжала:
– Тетя Циля, ну правда! Почему так? Почему с младенчества при таком совпадении все у нас было по-разному? Почему Белка спала в кроватке, а я – в старом корыте? Почему она носила новую шубку и новые валенки, а я – доставшиеся от папиной племянницы? Почему, когда мы пошли в первый класс и мама гладила перед первым сентября парадные фартуки, мне достался тот, где она случайно прожгла дырочку, а Белке – новехонький? Почему, если оставался один свежий воротничок, его пришивали Белке, а я тащилась в грязном? Когда мы подросли, Белке купили диванчик, а мне хватило места только на кресло-кровать? А вы спали когда-нибудь на кресле-кровати? Это же пытка! Сейчас на этом чертовом кресле даже наша собака спать не хочет, а мне годилось! – Элка громко шмыгнула носом и всхлипнула от жалости к себе. Достала из кармана растянутой вязаной кофты огромный мужской носовой платок и долго в него сморкалась, а потом уголком вытерла слезы и протерла уродливые, замотанные изоляцией очки. Какая она все-таки некрасивая! Какая-то нелепая, мосластая, с седой, непослушной, похожей на клоунский парик гривой. А покрасневший от слез носище? Его словно утрировали с помощью театрального гуммоза. Пожалуй, такой здоровый нос в Малаховке был только у Элкиной сестры Беллы и старьевщика Арона.
– А в школе учились! – продолжала Элка. – Все делали одинаково, а классная любила только Белку! Домашнее задание вместе делаем, под копирку, но ей – пять, мне – три. Как нагрузки распределять, ей – над первоклассниками шефствовать, с ними каждую перемену обниматься и в кино ходить, а мне – класс мыть или доску тереть. И позже вроде ровно шли, все одинаково, а ей вдруг обломилась серебряная медаль, а мне – шиш из-за какой-то дурацкой запоротой контрольной. Про выпускной даже вспоминать противно. Клавдия Гавриловна из ателье у станции два платьица нам сшила одинаковых, муслиновых, голубых. Так Белка пришла в нем принцессой и вернулась под утро красавицей, а мне Фельдман-придурок вина красного стакан на подол опрокинул и начал ржать и кричать, что я в малаховском овраге невинность потеряла. Поэтому я, рыдая, огородами домой побежала, даже не потанцевав, а Белка, звеня медалью, веселилась до победного конца. – Нахлынувшие воспоминания
Ознакомительная версия. Доступно 12 из 61 стр.