Следующая станция – Малаховка - Татьяна Хохрина
– Ай, Элла, шо ты обкусываешь себе сердце! И шо уже вспоминать то, шо не помнит даже столетний Гуткин! Эта било так давно, шо ты сама уже точна не вспомнишь, или ты мучила, или тебя мучили. И кому ув тебе претэнзии? К момэ, или к бобэ, или к школьная администрация? Или к тому швыцеру Фельдману, что чем облить тебя вином, луче таки сводил бы ув овраг? Перестань уже пи́сать глазами! У мине будут пересолены огурчики!
– Тетечка Циля, не сердитесь на меня! Просто обидно от такой несправедливости и тогда, и сегодня! Я почему ведь вспоминаю? Не в школе же дело, плевать, если бы это было только тогда. Мне сейчас пятьдесят три года, какая школа! Но ведь это началось с рождения и тянется до сих пор. Были одинаковые, росли одинаково, обе Пищевой институт окончили, обе в одной малаховской комиссионке одевались. Все согласно фамилии дублировали. Только Белка сначала за директора универсама Чумиченко замуж сходила, а не успел он попасть под электричку – так нате вам! Теперь она жена протезиста, мадам Циферович! И двухэтажная дача со всеми удобствами, и зубной кабинет, и кооператив в Люберцах, и дети-близнецы, но не такие, как мы! А мне осталась старая халабуда на Красной Змеёвке, и то потому, что Белке ни она не нужна, ни выжившая из ума баба Фрида в придачу! Поэтому я и не молчу, и не перестаю возмущаться таким неравенством!
Про старуху Фриду Элка Дубель сболтнула зря. Фриду бабушка любила, когда-то сама бегала к ней за советом, как теперь к бабушке бегает Элка. К тому же пора было разливать в банки с огурцами рассол, это дело серьезное, требует аккуратности и спокойствия, иначе обвариться можно, а тут Элка со своими глупостями. Пора заканчивать.
– Знаешь, Элла, шо я тебе скажу: нигде не написано, шо должно било бить наоборот и щастя должна била кушать ты – полной ложкой, а Белка скрести по дну. И никто его точно не щупал, того щастя. Еще неизвестно, в кого его било больше, когда будут подсчитывать ув конце. Шо ты болтала об детстве и об школе, то вообще халоймес[2], у тебе свербит неиспользованный овраг, перееханный поездом Чумиченко и зубник Циферович. Ты гадаешь, где такой у Белки кручок, шо она их зацепила, а ты не смогла. Так я тебе отвечу. У тебе зуби только ув во рту, а ув Белке – еще ув одном месте, не зря же ее муж – протезист! Так шо не во всем ви с Белка одинаковие: ув неё там зуби, тебе ее не обштопать! Поэтому висморкай нос и на сегодне иди уже на Красную Змеёвку, передай привет Фридочке.
Элка сползла с крыльца и поплелась к калитке, а бабушка хмыкнула, ловко разлила рассол и запечатала банки похожими на лопухи листьями хрена.
Старье берем
Когда Арон-старьевщик появился в Малаховке, никто не помнил. Да и кто мог помнить, если даже самые древние малаховские старики говорили, что еще детьми бегали за Ароновой телегой и его лошадкой Фанькой, умоляя прокатить хоть до соседней улицы или пытаясь выклянчить какую-нибудь драгоценную ерунду. Так что можно с уверенностью сказать, что Арону и его Фаньке на двоих было лет двести, не меньше.
Арон был кривой на один глаз, зато второй, здоровый, суетился за двоих, все время глядя по сторонам, ничего не упуская, одновременно следя за Фанькой, за прохожими, а главное – за тем, не валяется ли у дороги что-то полезное, что нашло бы место среди сокровищ на его телеге и потом могло бы быть выменяно на что-то необыкновенное.
Иногда, задремав на солнышке, пока Фанька ползла по улице, мерно вздыхая и шаркая стершимися копытами, Арон видел сон, в котором к нему вдруг подходит шикарный господин и говорит: «Уважаемый Арон, где вы сумели найти этих чудесных, почти целых солдатских сапог? Мне кажется, именно в них мой дед уходил на войну с белополяками! Умоляю, отдайте мне их за мои золотые карманные часы! Я понимаю, что вы так немножко продешевите, но пойдите мне навстречу!» Или, например, подбегает к нему толстая Гита, что продает на рынке ряженку, вкуснее которой нет ничего на свете, и умоляет: «Ой вей из мир[3], Арончик, будь ласка, не откажи, разреши мне взять эту зеленую каструлю без крышки, ведь у меня как раз только крышка на нее и есть, а за это ты сможешь каждый базарный день съедать столько моей ряженки, сколько захочешь!» Правда, пока это были только мечты.
Лошадка Фаня тоже мечтала, хотя мечты ее были попроще. Она мечтала, чтоб Арон уже перестал каждый день мотаться по Малаховке и окрестностям с этой чертовой телегой, давал летом Фаньке хоть один выходной, разрешая просто пастись на лугу с сочной свежей травой, а не давиться сеном, а зимой наконец забил щели в сараюшке, где она трясется от холода, и пристроил ей вместо попоны какое-нибудь хоть дырявое старое ватное одеяло, и она бы не так мерзла.
Вообще Фанька по-своему даже любила Арона и редко с ним ссорилась, хотя кривым он стал из-за нее – это она его лягнула, уже даже не помнила из-за чего. Люди говорили, он хотел сменять ее хомут и тощую торбочку с овсом на грабли, но Фаньке-то грабли ни к чему! Но она об этом не помнила и зла на Арона не держала. Просто это была очень немолодая еврейская лошадь, поэтому выглядела грустновато, наблюдая за несовершенным миром скорбными иудейскими глазами и тяжело вздыхая на каждом шагу.
Все малаховские дети обожали Фаньку и ждали, когда она появится на их улице. Они угощали ее яблоками и грушами, морковкой и лопухами, подсоленной горбушкой, а то и кусками сахара. Фанька вела себя сдержанно, но на самом деле была этим детям рада и благодарна, ведь ни от кого она столько любви и нежности не видела. Они гладили ее своими маленькими ручками, целовали прямо в замшевый нос, не боялись совать свои угощения в желтозубую пасть. Их не смущало, что она была покрыта дорожной пылью, довольно резко попахивала, но разве это могло быть препятствием для взаимной любви! И они бросались к ней при первом ее появлении, а она благодарно тыкалась мордой им в ладони и нежно дышала в лицо. И даже если какой-нибудь дурачок
Ознакомительная версия. Доступно 12 из 61 стр.