Следующая станция – Малаховка - Татьяна Хохрина
Потом, наевшись, мы шлялись по соседям, выслушивали коммунальные сплетни и дрязги, наблюдали изнанку обычной, но незнакомой нам жизни, и это было ужасно интересно. Иногда нам задавали довольно гнусные или провокационные вопросы на еврейскую тему и гадко трактовали наши ответы, но это случалось нечасто – все-таки Малаховка прививала от антисемитизма. В основном это были бытовые глупости, да мы и не очень их тогда понимали и улавливали, так что праздника это нам не портило. Зато у соседей попадались другие дети, то младенцы, то ровесники, под ногами крутились щенки, в клетках пели канарейки – чистый рай! Дома-то все изучено и нет такого разнообразия. Казалось, жизнь бабы Души и тети Тали – мечта, можно только позавидовать!
А на самом деле половина родни бабы Души сгинула при раскулачивании, она воспитывала шестерых своих детей и четырех приемных. Двое своих умерли в младенчестве, а остальных тянула старшая – тетя Таля, похерив так свою собственную личную жизнь. Она была с детства глуховатая, очень стеснительная и робкая, совершенно безответная и безотказная и при всей своей безрадостной, нищей и вообще-то чудовищной жизни сохранившая удивительную способность любить всех и прощать всё всем. Кто на ней только не ехал, кого она только не пестовала, не обстирывала, за кем только не ухаживала. И им же за это говорила спасибо и этим была счастлива.
После войны, похоронив деда, бабушка Душа, Таля и вдова папиного брата с крохотной дочкой переехали в Малаховку и поселились в этом доме друг у друга на голове, потом туда же вернулся мой демобилизовавшийся папа. Старший папин брат жил в Москве, двое усыновленных ребят не вернулись с фронта, а еще двое осели в других городах и у бабушки почти не появлялись. А средний папин брат, Андрей, сгорел в танке и числился пропавшим без вести. Именно поэтому на 9 Мая мы стремились к бабушке и Тале. За годы после войны не раз возникали свидетели гибели дяди Андрея, приезжали его однополчане, но формально он так и числился без вести пропавшим, и в бабушке это поддерживало надежду, что он найдется и как-нибудь приедет. Баба Душа и Таля цеплялись за каждую послевоенную историю удивительных возвращений, которые служили доказательством не просто возможности такого чуда, а обоснованности их ожидания и обязательной будущей встречи.
Баба Душа и Таля на удивление легко и радостно приняли мою маму, очень ее полюбили, бабу Цилю считали за свою, только более утонченную, и было очень смешно, когда баба Душа с двумя классами и пенсией в восемь рублей говорила папе про бабу Цилю с двумя классами и пенсией в девять рублей: «Валя, Циле-то тяжело вас всех обихаживать да дом вести и горбатиться. Вы б ее в санаторию направили или на курорту какую с морем, она все ж нежная!» Сама баба Душа, пахавшая с детских лет без продыху и сроду никуда не выезжавшая, считала, что жизнь к ней более справедлива. Вообще, вот у кого надо было поучиться проявлениям истинной толерантности!
Как-то баба Душа вызвала папу к себе в неурочное время. Причем безоговорочно, строго и телефонным звонком от станции (дома телефона, естественно, у них не было). Папа помчался к ним после работы, ломая голову, что же приключилось. Когда он вошел в комнату, бабушка и Таля с посуровевшими лицами и прямыми спинами сидели у стола. Перед ними лежали журнал «Огонек» с какой-то паскудной статьей об эмигрантах – предателях Родины – и пара газет. Бабушка велела папе сесть и строго начала:
– Валентин, тут мы с Натальей и в газетах, и по телевизору вон чего услышали-то! Оказывается, евреи теперь многие уезжают отсель в пустыню, в Израи́ль, тама у их, пишут, своя страна. Так ведь и Софа с Цилей и девочками могут потянуться туда. И вот тебе мое материнское слово: ты уж их не бросай, езжай с ими. Как там в пустыне-то без мужика жить! Мы-то тут уж сами справимся!
Таля мелко кивала головой и роняла крупные слезы. Они так и не поняли, почему после той речи папа захохотал.
Баба Душа прожила долгую жизнь, до конца оставаясь никому не в тягость, ничего не требуя, даже внимания, и благодарила, когда у кого-то из нас находилось время лишний раз к ним с Талей наведаться. Когда ей стало совсем худо, она каким-то чудом дотянула до папиного возвращения из долгой командировки, успела с ним проститься и только посетовала, что все-таки не дождалась Андрюшу. Мне так хочется верить, что теперь они встречают День Победы все вместе.
Суки
Сначала, конечно, появилась одна сука. Причем, покупая ее за полтора рубля у подземного перехода через малаховскую железку, будущий хозяин был уверен, что это кобель. Да и что там разберешь у двухнедельного щенка? Было только видно розовое пузо, гладенькую белую шерстку и черное ухо. На это хозяин – вредный, жмотоватый, но сентиментальный мужик – и купился, хлюпая носом в кинотеатре «Союз» под «Белого Бима Черное ухо». Он и назвал щенка сразу Бимом, но вышла незадача: Бим оказался сукой в изначальном смысле этого слова. Так в Малаховке на нашей улице появилась Бима.
Хозяин Биму оставил, признавал своей, но особенно не баловал, как, собственно, и всех, кто от него зависел. Месяца через три и летом и зимой Биму пускали на хозяйский двор только переночевать, а в остальном она была на полном самообеспечении. Так что неудивительно, что вскоре она освоила все близлежащие помойки и накоротке сошлась с соседями, выучив распорядок дня каждого.
Стоило нам сесть на террасе завтракать, как через пару минут раздавался жалобный стон забора, затем звук перекинутого через него мешка и через секунду под окном стояла невысокая, но ладная Бима, укоризненно глядящая на жующих. Не поделиться с ней было невозможно, да и все это делали с удовольствием. Она не наглела, виляла благодарно хвостом, никогда не лаяла, не тревожила ни детей, ни стариков и не была назойливой. Улыбаясь во
Ознакомительная версия. Доступно 12 из 61 стр.