Следующая станция – Малаховка - Татьяна Хохрина
Хитрый Арон давно понял, что больше всего его с Фанькой ждут именно дети, и на них строил свой сомнительный бизнес, положив в его основу два соблазна – голодную ласковую Фаньку и детскую жажду чего-то необыкновенного, а потому особенно ценного и соблазнительного. Арсенал его был небогатый, но беспроигрышный. Глубоко под соломой на Ароновой телеге лежали мешочек с леденцами на палочке в толстой коричневой бумаге, рядом – свистульки, а главное – набитые опилками или лоскутками мячики из серебряной бумаги на резинке.
Как же мы мечтали об этих мячиках! На рынке у станции ими по воскресеньям торговали цыгане, но мячик стоил двадцать копеек, а жил максимум полчаса, так что на второй-третий раз бабушка или папа строго говорили: «Зачем тебе это барахло, не трать деньги на ерунду!» Что они понимали в ерунде! Ерундой были все их покупки, планы и расчеты, а серебряный мячик на резинке был мечтой! Поэтому добыть его хотелось любым путем.
И это отлично понимал Арон-старьевщик. Едва заслышав его протяжное картавое «Стагьё бером!», дети хватали из дому все, что плохо лежало, и волокли добычу к Ароновой телеге. Наивные родители не догадывались порой, что, сэкономив двадцать копеек на очередном мячике, они, сами того не ведая, расплачивались за него садовым инвентарем, инструментами, шарфами и шапками, ведрами и лейками, мясорубками и закаточными машинками. И никакие душеспасительные беседы, математические выкладки, ремень по заднице и любые другие наказания и запреты ничего не меняли. Блестящий мячик становился путеводной звездой, и не существовало ценности, которую жаль было за него отдать!
Конечно, сейчас, вспоминая детство и давно канувших в черную дыру времени Арона и Фаньку, а вместе с ними серебристые мячики на резинке, можно рассуждать об убожестве той жизни, жалких этих игрушках, скудости выбора и прочем. Но, когда видишь равнодушие, с которым сегодняшние дети воспринимают любые чудеса и сюрпризы, их вялую или всего лишь секундную реакцию на всякие подарки, становится обидно скорее за них, чем за себя. Сейчас ломаешь голову, чем их удивить и порадовать, а тогда за рубль или бабушкин бидон для молока можно было получить целую кучу сияющего на солнце счастья, возвращающегося на резинке у тебя в руке!
А как первая любовь – она сердце жжет…
«Ну что ты все дома сидишь, в компьютер воткнувшись? Какого черта тогда на дачу приперлись! Погода чудесная, такая зелень яркая, сочная вокруг, липа зацвела – аж голова кружится от запаха, а ты прячешься за шторой…»
Действительно! Рвалась-рвалась в Малаховку, а из дома не вылезаю. Надо и правда лежак, что ли, выволочь, разлечься под солнцем, как в детстве, тем более что море в этом году точно не светит. Очки снять, подол приподнять, миску черешни рядом поставить и вспомнить, что настоящая жизнь вообще-то вокруг, а не в чудо-гаджете. Может, и правы те, кто не стал сюда ни интернет, ни телефон проводить, кто отодвинулся от цивилизации подальше, а на самом деле вернулся к жизни.
Я вытащила из гаража широкий финский лежак и толстый матрас, заволокла их под старый клен башкой в тень, ногами на солнце и рухнула плашмя. Ну, здравствуй, деревянная машина времени о четырех ножках, неси меня назад, туда, где не было никаких выложенных плиткой дорожек, кирпичных заборов, гаражей – поскольку не имелось машин, – не было двухэтажных хором, городских сортиров, стриженых газонов, помощников по хозяйству – да и самого хозяйства – и даже лежаков, ни финских, ни каких-нибудь еще. А было драное, отслужившее свой спальный срок комковатое ватное одеяло, которое ты бросала на полянке между кустами сирени, жасмина и жимолости, рядом – книжку и облупленную эмалированную миску с тем, что нещедро росло на нашем участке. И, натаскав бабушке из колодца воды, сгоняв на велике на угол в магазинчик за хлебом и кочаном капусты для борща, могла наконец плюхнуться на это одеяло и делать что душе угодно!
А дел хватало! Можно было весь новый альбом зарисовать, можно дочитать «Наследника из Калькутты», а можно сквозь кусты следить за соседскими дачниками. Не то чтобы они были такими уж загадочными или необычными – нет. Они от нас и не отличались ничем. Но у них был старший внук Лёня, старше меня на целых два года, да еще на гитаре играл! Это поинтереснее и картинной галереи, и Штильмарка с подлым ворюгой Василевским[4]! К тому же и Лёне на даче с бабушкой и младенцем-братцем скука смертная, поэтому и он через забор в твою сторону косится, а это уже Шекспир!
Так что, прежде чем устроиться на старом одеяле, ты кое-как, поливая чуть теплой водой из ковшика, моешь голову и распускаешь косу, надеваешь самый свой козырный сарафан и только потом укладываешься на наблюдательный пост. И, как твоя нынешняя собака в охотничьей стойке, выслеживающая белку или соседского кота, аж дрожишь и не чувствуешь животом сквозь тощее одеяло ни шишек, ни желудей, ни камушков, а, прикрывшись альбомом или книжкой, только вслушиваешься и вглядываешься в движение на соседской территории.
И Лёня, который только что ругался с бабкой, не желая тащиться на станцию за картошкой и кабачками, замолкает, видя тебя через раскрытое окно террасы, хватает гитару и, не глядя в сторону вашего участка, пристраивается на лавочке и ломающимся голосом подростка, беззастенчиво фальшивя и путая слова, заводит «Ланку» или «Не гляди назад, не гляди…». И тебе там, на одеяле, двенадцатилетней краснощекой домашней толстухе, кажется, что расставания, измены и безответные любови, о которых он поет, – твои, что этот четырнадцатилетний пацан с облупленными коленками понимает про тебя то, что не могут понять ни родители, ни подруги. Но только как дать ему об этом знать?
Только бы не было дождя! Только бы можно было на пару часов ускользнуть от бабушки, которая на самом деле смотрит на вас из-за шторы и усмехается, и вытирает слезы оттого, что твое взросление – знак приближения ее ухода. Но ты этого не видишь, ты вообще ничего не видишь – ни одеяла этого драного, ни покосившейся старой дачи, ни дешевого сарафана и аптечной резинки на косе – только Лёню в пионерских шортах и его покоцанную семирублевую гитару с двумя переводными картинками на корпусе, и тебе кажется, что он красивее и поет лучше, чем Рафаэль[5] или Хампердинк[6], в которых все были влюблены этой зимой.
И план срабатывает! И Лёня заговаривает
Ознакомительная версия. Доступно 12 из 61 стр.