Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

И вот теперь Витек под Москвой. Говорят, от госпиталя до нее примерно столько же, как от их поселка до райцентра. Только, похоже, ему это расстояние уже не преодолеть и столицы не увидеть, – с горечью подумал Витек, просыпаясь, – как, впрочем, если бы и в самой Москве оказался. Нет, не о такой поездке в столицу ему мечталось…

На следующее утро Сенчуков проснулся, когда еще не было восьми. С помощью Яресько и Чумичева сделал туалетные дела, облачился в ушитую, подогнанную под его нынешние размеры синюю в белую полоску больничную пижаму. А когда ребята выкатили его коляску обратно в палату, Витек увидел возле своей койки незнакомую женщину в такого же, как и у Любимцевой, салатового цвета медицинском костюме. Была она старше Светланы и по сравнению с ней показалась Витьку невзрачной серой мышкой.

Увидев Сенчукова, женщина замерла то ли в испуге, то ли в удивлении. Но тут же, стряхнув оцепенение, повернулась к Говорову:

– Никак пополнение у вас, Иваныч?

– Да, Валя, вчера поступил, тяжелый, – подтвердил Михаил Иванович.

– Вижу, что не легкий.

Женщина удалилась.

– Кто это? – спросил Сенчуков.

– Сменщица Светланы. Медсестра Валя. Но ты ее лучше по имени-отчеству зови – Валентина Федоровна. Баба она серьезная, у нее не забалуешь. Они со Светкой друг друга меняют, – пояснил Говоров.

Валентина Федоровна вскоре вновь появилась в палате, катя перед собой сервисную медицинскую тележку с завтраком, состоящим из сосиски с гарниром, овсяной каши и чашки кофе. Она подкатила тележку вплотную к коляске Сенчукова.

– Да, забыла спросить: как звать-то тебя?

Он собрался сказать по привычке – Витек, но замялся и выдавил из себя:

– Виктор.

– А я Валентина Федоровна. Ладно, ты завтракай пока, а мне надо еще в триста шестую наведаться.

Она направилась к выходу и со спины вовсе не казалась безобидной мышкой. Напротив, от широкой спины и бедер ее исходила какая-то гнетущая энергия, от которой Витек сразу же почувствовал себя очень неуютно.

Витек взялся за завтрак. Двупалой клешней уцелевшей руки он попытался ухватить вилку. С первой попытки не удалось. Потом понял, что одного этого мало: надо еще удержать ее и донести до тарелки с сосиской и картофельным пюре. Рука с зажатой в усеченной ладони вилкой выписывала замысловатые кренделя и никак не желала двигаться по назначению. Наконец, словно смилостивившись, воткнулась зубьями сосиске в бок. Теперь надо было проделать обратный путь, отягощенный сосиской. Он оказался еще более трудный. Нанизанная на зажатую в ампутированной горсти Витька́ вилку сосиска гуляла по воздуху, как дирижерская палочка, поднимаясь все выше к губам Сенчукова. Но, даже оказавшись на их уровне, не спешила попасть в рот, уходя от него то вправо, то влево, то подскакивая к носу, то опускаясь к подбородку, пока вообще не сорвалась с вилки и не упала обратно в тарелку. Витек вспомнил, с каким наслаждением ел вчера из рук Светланы, и с ненавистью смотрел на сорвавшуюся с его вилки сосиску, не зная, что делать дальше: пытаться снова донести до рта или отказаться от завтрака.

– Федоровну дождись, пусть покормит, – посоветовал Чумичев. – Это в ее обязанности входит.

– Ага, дождешься ее… – возразил Яресько. – Не разбежится!

– А я и ждать не буду. Она мне не нравится, – признался Сенчуков. – Лучше голодный останусь.

– Так она не котлета, чтобы нравиться или не нравиться, – ухмыльнулся Чумичев.

– Ну, а вот Светлана!.. – неожиданно для самого себя выпалил Сенчуков и тут же прикусил язык, опуская глаза, боясь, как бы сопалатники не заметили его к ней интерес.

– Светушка – совсем другое дело! – воскликнул Яресько. – Понимаешь, Витек, это разные типы женщин. Светушка – лучистая, теплая, отзывчивая и очень такая свойская. А эта…

– Синий чулок, баба в футляре, – сформулировал за него Чумичев.

– Ага. У нее и позывной меж нас Синий Чулок, – добавил Яресько.

– И как только ее муж терпит? – сказал Чумичев.

– А куда ему деваться, подкаблучнику? – пожал плечами Яресько. Она в доме хозяйка, а не он.

– У нее и муж есть? – удивился Сенчуков.

– А то! И муж – объелся груш, и дети – все есть. И все перед ней равняйсь, смирно!

– Ладно, – урезонил обоих Иваныч, вставая со стула и поудобнее прилаживая костыль под мышкой, – будя бедной Вале косточки мыть. Все мы разные и у каждого свои тараканы. – И уже Сенчукову: – А завтрак, Витек, надо скушать. Чего добру пропадать? Да и силенки тебе и нам всем нужно поддерживать. Сделаем, давай, так. С завтраком сегодня я тебе помогу расправиться, дальше – по кругу: Жора, Женя, снова я… Здесь, Витек, как и «за ленточкой», выручка и взаимопомощь всегда в цене. Но и ты не плошай, учись жить заново. И начни с самостоятельного приема пищи. Тренируйся вилку-ложку беспалой клешней держать. Не боись, не ты один через это проходишь! – тряхнул Иваныч изуродованной рукой.

У сервисной медицинской тележки возле Сенчукова он присел на стул Витька́ и, ловко орудуя вилкой и ложкой, взялся его кормить. Яресько с Чумичевым тем временем отправились в столовую.

– А ты? – спросил Витек.

– А я – уже. Я к открытию прихожу и во первых рядах сражаюсь с пропитанием. Я и на «передке» обычно первым трапезничал. Еще с гражданки так привык. – Говоров посмотрел на наручные часы, сказал озабочено: – Что-то пацаны в столовке засиделись. Вот-вот обход начнется.

И тут же, словно только и ждали от Иваныча это услышать, на пороге палаты возникли улыбающиеся Яресько с Чумичевым.

– Явились, не запылились, два веселых гуся! – ответно расплылся в добродушной улыбке Говоров. – Обход же на носу!

Через несколько минут в палате появилась целая процессия медиков во главе с рослым, крутолобым, со щеточкой седых усов мужчиной в военной форме, поверх которой был накинут белый халат. По правую руку от него тоже в белом халате, но застегнутом на все пуговицы, шагал коренастый брюнет, стриженный под бобрик. Едва поспевая, шагали за ним еще двое мужчин ростом пониже и габаритами поменьше, в одинаковых салатовых медицинских рабочих одеяниях с короткими рукавами и клинообразным вырезом на шее. В одном Сенчуков сразу узнал вчерашнего дежурного врача. Другой, хотя и достаточно молодой, но уже лысеющий, был худощав, серьезен и строг лицом. Впечатление усиливали очки в темной массивной оправе. Замыкала процессию Валентина Федоровна, испуганно зыркая по сторонам, все ли