Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

Привычно повторил все, что с ним случилось, Витек и сейчас.

– Н-да, дела… – покачал головой рыжебородый. – Ладно, Витек, давай знакомиться. Я – Говоров Михаил Иваныч. Можно просто Иваныч. Позывной Рыжик.

Опираясь на тумбочку, он поднялся, взял прислоненный к ней костыль и с его помощью направился к Сенчукову. Только сейчас Витек заметил, что мужик лишен правой ноги до колена и левой руки по локоть. Со словами «будем знакомы» Михаил Иванович и протянул Витьку правую руку.

Представились и остальные. Брюнета звали Георгием Яресько (позывной Победоносец), а стриженного «под нуль» белобрысого парня – Евгением Чумичевым (позывной Чума). Оба с «недокомплектом»: у Георгия отсутствовала левая нога выше колена, у Евгения правая.

Вернулась Светлана со стопкой постельного и нательного белья, поверх которого лежала аккуратно сложенная светло-синяя, разлинованная вертикальными узкими белыми полосками пижама. Точно такие были и на сопалатниках Сенчукова.

Медсестра стала заправлять постель, а Михаил Иванович, развернув пижамный комплект, с сомнением разглядывал полосатые штаны.

– Что-то не так, Иваныч? – спросила Светлана.

– Так ведь они, – прикладывая их к своему животу, отозвался тот, – на мужика с целыми ногами рассчитаны. А Витьку-то, пожалуй, длинноваты будут.

Медсестра выхватила штаны, покрутила перед собой.

– Вот дура! – ругнула она себя. – И ведь ни к чему! Ладно, ребята, вы пока обитель свою покажите, помогите парню умыться, нательное надеть, а я побегу – пусть укорачивают да подшивают.

– И левый рукав надо ушить, – подсказал Иваныч, извлекая по ходу из ящичка тумбочки клеенчатый портновский метр. – Давай мерку снимем, чтоб потом не переделывать сызнова.

Сначала он промерил расстояние от середины живота до окончания культей ног, потом предплечье до культи левой руки и протянул бумажку с цифрами медсестре.

– Ой, Иваныч, что бы я без тебя делала! – радостно воскликнула Светлана и выпорхнула из палаты.

– Вот стрекоза! – добродушно усмехнулся Иваныч и повернулся к Сенчукову: – С нами познакомился, теперь – с обителью. Тебе в ней долго жить придется. – И покатил одной рукой коляску Витька по палате, подпирая себя с другого бока костылем. Получалось у него это на сторонний взгляд без особых усилий. Объехав помещение и показав, где и что находится, Иваныч вернул коляску с Витьком на место со словами:

– Милости просим в наш заповедник ампутированных.

– Заповедник?

– Так пациенты, да и сами врачи, госпиталь наш неофициально называют.

– Думаю, не только наш, – сказал Яресько. Недавно по «ящику» информация прошла, что половина наших раненых бойцов подверглась ампутации. Половина! А если учесть, что раскиданы эти ампутированные чуть ли не по всем госпиталям страны, заповедник можно считать всероссийским.

– А почему так много – половина?

– Да война, Витек, нынче такая – в основном минно-артиллерийская. У тебя это тоже не первый госпиталь, и ты, наверное, заметил, что характер ранений преимущественно осколочный. Осколки артиллерийских снарядов, но чаще всего мин. Либо на противопехотную солдат наступит, и в клочья его разнесет, а в лучшем случае руки-ноги оторвет, либо под минометным огнем то же самое с ним случится. Специалисты утверждают, что семьдесят процентов общего числа ранений – это минно-взрывные травмы.

– Еще и «птичек» не забудь! – подсказал Чумичев. – Совсем еще недавно и понятия не имели про какие-то там дроны да беспилотники. А сейчас – грозное оружие!..

К ужину Витек был умыт, причесан и переодет в ушитую до нужного размера фирменную госпитальную пижаму.

Кормила Витька́ Светлана. Отрезала кусочек котлетки, накалывала вилкой и отправляла ему в рот, потом цепляла ею картофельное пюре и снова в рот, затем заставляла куснуть хлебушка и запить, поднося к губам стакан с чаем. И так раз за разом.

Процедура Сенчукову знакомая. В предыдущих госпиталях его кормили таким же макаром, с ложечки-вилочки, только все больше какие-то безликие, не первой молодости тетки-нянечки. Поначалу Витьку претила такая кормежка, но постепенно стал привыкать, да и не мог (особенно после операций) самостоятельно принимать пищу. Поэтому покорно открывал рот, почти не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Но сегодня его потчевала прекрасная молодая женщина, поразившая его в самое сердце. От нее исходил сложный букет больничных запахов и косметики, который показался Сенчукову слаще всех ароматов на земле. Витек проглатывал очередную порцию котлетки, отправленную медсестрой ему в рот, и ему хотелось от нее самой откусить хотя бы крохотный кусочек. Поэтому впервые, наверное, за многие дни ел он с большим аппетитом, с удовольствием открывая рот навстречу очередному кусочку котлеты из теплых рук Светланы.

А ночью, оказавшись, наконец, в постели, о которой мечтал весь нынешний суетный день, Витек еще долго не мог уснуть, неслышно шепча в разных вариантах имя медсестры: Светлана, Света, Светушка, Светочка, Светик… А еще разные производные от него – Светик-Семицветик, светлячок, светоч… Сенчуков поворачивал ее имя и так, и эдак, чуть ли не на зуб пробовал. Отныне он видел ее лучом света в своем темном царстве. И, отходя ко сну, ощущая ее рядом с собой, убаюкивал: «Спи, моя Светлана…»

Но спал Витек, измотанный перелетом и обустройством на новом месте, почти без снов. Только под утро приснился отец. У него выходной, и в кои-то веки он на целый день свободен от беспокойной горноспасательной службы. Тем более что день этот – суббота, а, стало быть, и у жены выходной, вся семья в сборе, и за обедом можно хлопнуть пару стопок самогонки, закусив разносолами из собственного огорода, и помечтать о настоящем отпускном отдыхе, которого у Сенчуковых давным-давно не было.

Работа на шахте, домашнее хозяйство отнимали у Сенчуковых почти все свободное время. А прикованная к постели бабушка и вовсе связывала их по рукам и ногам. Поэтому отдых где-нибудь на пляжах турецкой Анталии, греческого Родоса или Крита и даже на недалеком от них Черном море Сенчуковым был фактически заказан. О нем можно было только мечтать.

Что Николай Ефимович и делал, слегка захмелев. Правда, мечты его не отличались разнообразием и оригинальностью. Приняв на грудь очередную порцию, Сенчуков-старший начинал обещать детям (жена давно не воспринимала его обещаний всерьез): «Вот расхлебаемся, ребята, чуток с делами-заботами и рванем куда-нибудь к морю, или в столицы наши съездим: Москву посмотрим, Питер…»

Но обещания оставались обещаниями. А отпускные дни главы семейства ограничивались, как правило, собственной усадьбой с огородом, где всегда находилось чем заняться, да выездами на рыбалку с ночевкой, куда Николай Ефимович обычно брал с собой