Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

– А ты как живой остался?! – не отрывая взора от компьютера, спросила регистраторша.

– Я в летней кухне ночевал. Она у нас отдельно от дома стоит. Потому, наверное, меня и не убило, только покалечило, – отозвался Витек и, всхлипнув вдруг, не совладав с собой, поспешил закрыть уцелевшей рукой лицо.

Санитар, доставивший Витька на инвалидной коляске в приемный покой, поглаживая по плечам, стал успокаивать. А регистраторша, оторвавшись от медкарты и компьютера, взглянула на Сенчукова более пристально и словно увидела заново, обнаруживая, что у парня нет ног и левой руки, да и на правой недостает пальцев.

– О, Господи! – пораженно воскликнула она, откинувшись на спинку стула.

– Ну, я пойду, другие раненые ждут, – сказал санитар и удалился.

И тут же появился в регистратуре дежурный врач.

– Оформила? – показал на Сенчукова.

– Так я не поняла, как с ним быть? – пришла в себя регистраторша. – Без документов, к армии отношения не имеет.

– Да знаю-знаю, – поморщился врач. – Оформляй как гражданское лицо, пострадавшее от боевых действий. Поэтому и пребывание его в военном госпитале вполне законно.

– А начальник что скажет?

– Ну что он может против закона сказать? Конечно, возникнет ряд проблем: от юридических до медицинских. С теми же документами… Но будем разбираться. А пока оформляй в хирургию. Все равно им расхлебывать. Да и начальник раньше завтрашнего дня не появится.

– И то верно, – облегченно вздохнула регистраторша и кивнула на Сенчукова: – А его в санпропускник?

Дежурный врач с сомнением посмотрел на свесившего голову заморившегося Витька:

– Особой нужды не вижу: покровы чистые, педикулеза нет. Пусть палатная протрет влажным полотенцем и ладно на сегодня.

Врач ушел. Регистраторша еще несколько минут возилась с оформлением. Потом выглянула из кабинета и кого-то (Витек не расслышал) позвала. Она не успела дойти до своего стола, как в проеме двери показалась молодая женщина в салатового цвета медицинском костюме.

– Забирай, Света! – показала регистраторша на Сенчукова. – Твой пациент. Вези в триста восьмую.

Медсестра усадила Сенчукова в коляске поудобнее, проверила ремень безопасности (тепло ее рук растекалось по телу и казалось Витьку́ лучше всякой физиотерапии) и, толкая коляску впереди себя, покатила ее из регистратуры.

По пути к лифту спросила:

– Боец, а звать тебя как?

– Я не боец, товарищ доктор, я гражданский.

– Так и я не доктор, а медсестра. Зовут-то как?

– Сенчуков Виктор Николаевич! – отчеканил Витек.

– Ишь ты, по имени-отчеству себя величаешь, – усмехнулась медсестра. – ФИО твое я уже и так знаю – из медкарты. Я спрашиваю, как тебя по жизни звали: родные, одноклассники, друзья. Не обращаться же к тебе каждый раз по ФИО. Ты ведь не начальник какой. Попроще-то как?

– Витя я. А вообще-то меня все вокруг Витьком кличут. С самого детства. Да и сейчас, в госпиталях…

– Вот это другое дело, Витя-Витек. Коротко и даже как-то нежно, – обнажила медсестра в очаровательной улыбке ровные белые зубы и представилась ответно: – А я Любимцева Светлана Андреевна, вот как тут написано, – ткнула она в бейджик на лацкане медицинского костюма. – Палатная или, по-другому, постовая медсестра. Не обижусь, если, как большинство других моих раненых, будешь звать просто Светланой. Ты теперь мой подопечный. Не возражаешь?

Витек в знак согласия мотнул головой.

– Ну, и славненько!

Светлана подкатила Витька́ к лифту, нажала кнопку вызова. Витек попытался повернуться, чтобы получше разглядеть медсестру. Она поняла это по-своему. Повернула коляску к себе, присела на корточки и стала в ней что-то поправлять. Витек, пользуясь моментом, жадно ее разглядывал.

Писаной красавицей она не была. Опытный сердцеед ничего особенного в ней не нашел бы. Тем не менее, эта молодая, веселая, несколько разбитная женщина многие взоры к себе притягивала. И миловидным голубоглазым личиком с ямочками на щеках, круглым подбородком и неширокими, чуть выступающими скулами под шапкой темно-русых, слегка вьющихся волос, и весьма выразительными формами, и тем, как мило прикусывала она нижнюю губу, но более всего, пожалуй, своим природным обаянием.

Витек к записным сердцеедам никак не относился, даже в пору «любви и страсти нежной» еще не успел окунуться, потому, наверное, легко попал под это обаяние. Но, может, просто «пора» подоспела, а с нею в нужное время и в нужном месте ему предстало «виденье» в облике медицинской сестры, облаченной в салатовый медицинский костюм.

Светлана поднялась, взгляды их встретились, и Витек понял, что пропал: стрела Амура пронзила его беззащитное сердце.

Подошел лифт. Они поднялись на этаж хирургического отделения, и еще через минуту Светлана вкатила коляску с Витьком в палату № 308.

Сенчуков с любопытством обзирал достаточно просторное и светлое помещение с четырьмя специальными больничными койками, расположенными по периметру палаты: две вдоль стены с широким окном, две другие у торцевых стен палаты. Три койки были заняты, четвертая, ближе к входу, пустовала. Возле нее Светлана и остановила коляску.

– Принимайте, братишки, пополнение! Это Витек. Знакомьтесь, а я пойду, постельное белье и пижаму ему принесу.

Все трое с интересом уставились на Сенчукова, а рыжебородый, возрастной уже мужик на стуле возле одной из коек у окна констатировал, имея в виду появление новичка:

– Вот теперь полный комплект.

– Этот надолго, – отсканировав Сенчукова взглядом, уверенно заявил сосед рыжебородого, в противоположность ему жгучий брюнет со смолисто-черной бородкой. А рыжебородый, словно желая окончательно в чем-то убедиться, сказал:

– Значит, твой позывной Витек?

– Да нет у меня никакого позывного. Витя я, Сенчуков. А Витек ко мне с детства прилепилось. Так до сих пор и кличут.

– А тебя разве не с «передка» привезли… такого покалеченного? – удивился рыжебородый.

– Нет, – признался Сенчуков. – Я, правда, просился на войну, но меня не взяли – возрастом не вышел. Семнадцатый год мне, допризывник еще, вот и…

– Тогда где же тебя так… – снова подал голос жгучий брюнет.

Вопросу Сенчуков не удивился. За время, прошедшее после случившегося, ему не раз и не два приходилось рассказывать о своей трагедии. И с каждым разом делать это становилось все тяжелее. Но, обретая опыт госпитального общения, Витек все отчетливей понимал, что здесь не праздное любопытство, а желание раненых и покалеченных понять и почувствовать, что за человек вливается в их специфическую компанию, связанную общей бедой и режимом военной лечебницы, впишется ли он в нее. А, понимая, не обижался, не отмахивался, а честно рассказывал о себе и о том злополучном утре с прилетом шального снаряда американской гаубицы, сделавшего его безнадежным калекой-обрубком и сиротой.

Слушая и глядя на Сенчукова, многим тяжелораненым и ампутированным невольно приходила мысль, что им