Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич

Она видела, как его кровь смешивалась с типографской краской на страницах любимых книг.

Она знала: выжила именно ради этого момента. Чтобы подарить жизнь ещё одному мариупольцу.

Потому что город будет жив, пока в нём рождаются дети. Даже такие крохи, как её новорождённая дочь.

– Анна, – прошептала Лена. – В честь Ахматовой.

Профессор как-то сказал, что настоящая литература начинается с «Реквиема».

– Отчество запишите «Семёновна», – добавила она. Потому что память должна жить.

Не прошло и года, как Мариупольский государственный университет (теперь – имени Архипа Куинджи) принимал студентов и абитуриентов учебного года 2023–2024 в своём главном корпусе – отремонтированном и нарядном, ставшем ещё краше прежнего.

Восстановили и библиотеку. В читальном зале распахнули окна, впуская свежий воздух. Ветер снова шелестел страницами новых книг.

Но иногда, в тишине, кто-то клялся, что слышит другое: как скрипели зубы, перемалывая бумагу. Как тихо шептал профессор: «Слова не горят…»

И этот шёпот становился частью стен – как память, которую уже нельзя вырвать.

Июль стоял тёплый и пыльный.

Ксения одёрнула лямки рюкзака, который за эти полгода в каких только передрягах не побывал; стал настоящим «ветераном». Перед ней было здание с криво повешенной вывеской «Мариуполь-24». Буквы блестели свежей краской и пахли растворителем так резко, что даже на улице щипало в носу.

Выбитые окна были заколочены фанерой. Двери распахнуты настежь. Оттуда тянуло известковой сыростью. На стенах холла – остатки детской росписи: цветы, солнце, человечки. Ещё недавно это был детский сад. Теперь – телестудия из подручного материала, собранная на руинах.

Ксения поправила блузку – единственную «приличную», найденную у матери в Донецке. Ездила она туда израненными маршрутками, чтобы обнять маму, привезти из её шкафа постельное бельё и кружку, а потом возвращалась обратно. В город, где сняла комнату в «не очень побитом» доме – так говорила хозяйка, показывая трещины, через которые по вечерам сочился запах мокрой пыли.

В холле сидел охранник. Широкоплечий, с серыми руками штукатура, будто его минуту назад оторвали от замеса раствора. Он поднял глаза, в которых были усталость и та самая, новая для Ксении, настороженность людей, которые слишком часто видят чужие лица.

– Вам кого? – спросил он без угрозы, но и без доверия.

– Ксения Соколова, – ответила она. – Раньше вела «Утро с тобой». Хочу вернуться.

Охранник хмыкнул, махнул ладонью в глубь коридора.

– Проходите. Третий кабинет справа. Только редактор у нас… специфический. Не дёргайтесь на каждое слово. И не спорьте – может обидеться.

Она постучала в дверь. Изнутри коротко бросили:

– Войдите.

Кирилл сидел за столом. На столе – бумаги и старая техника, в углу – штативы, похожие на костыли. Первое, что она увидела, был шрам, а в голове пронеслось: «Боже…» От виска к подбородку, неровный, видно, что только начал заживать. Правая рука в гипсе. Взгляд – тяжёлый, без тени улыбки. В этих глазах было слишком много боли, которую никак не скрыть.

– Ксения Соколова? – прищурился он. – «Утро с тобой»?

Она кивнула.

– Помню, – сказал Кирилл. – Всех, кто был, помню.

В комнате повисла тишина. В ней слышался только шум строителей за окном.

– Тогда программу закрыли, – тихо сказала Ксения. – «Не до развлечений».

– Вернулись, значит, – бросил он. – Чтобы выживать или…

– Чтобы говорить правду, – ответила она.

Он кашлянул резко, так, что она шагнула к нему.

– Не надо, – отстранился Кирилл. – Лёгкие. Последствие допроса.

Она поняла: «тот самый» подвал и «те самые» пытки.

И вдруг словно провалилась назад, в другую жизнь.

Ксения действительно вела эфир. Утреннюю программу на городском канале «МТВ-Мариуполь». Маленькая студия, ещё пахнущая свежим линолеумом, пластмассовые чашки с кофе, суета режиссёрской и её собственный голос, который по утрам слышал весь город. Там было место для всего: шуток, новостей, звонков в прямой эфир, даже поздравлений с юбилеями и свадьбами. Люди включали телевизор, чтобы услышать её «Доброе утро, Мариуполь!», и верили, что с этим голосом день действительно будет светлее.

Но к зиме всё изменилось. В редакции говорили тихо, глаза у сотрудников были тревожные. Воздух будто загустел – в нём висело предчувствие чего-то тяжёлого и неизбежного. На улицах всё ещё продавали мандарины, развешивали гирлянды, но сквозь праздничный блеск прорывалась какая-то мёртвая тишина.

В декабре ей сказали, что проект закрывается. Ксения знала: дело не только в бюджете. Город уже тогда переставал дышать, и весёлое «утро» стало чужим и ненужным.

И всё совпало. С работой пришлось попрощаться именно тогда, когда рассыпались её отношения. Новый год она встретила одна, под треск чужих фейерверков, с пустой кружкой на столе и пустотой внутри. И это было самое страшное – не одиночество даже, а предчувствие. Словно всё вокруг ждало удара, но никто не решался назвать его по имени.

Кирилл провёл её к окну. За стеклом виднелся остов школы и сгоревший дом.

– Будете в дневном эфире, – сказал он. – Без пафоса, без слёз. Только новости восстановления. Только факты.

– А цензор кто?

– Я, – усмехнулся глазами.

Он протянул ей блокнот. На первой странице – жирными пунктами было выведено «не говорить и не показывать»:

1) никаких точных адресов и ориентиров, если речь о военных или складах;

2) не снимать детей на руинах крупно;

3) никаких «азовцев», только «украинские военные формирования»;

4) писать и говорить аккуратно о погибших;

5) не обещать того, что не зависит от нас.

– Сначала проверяй, потом плачь, – добавил он. – Поняла?

– Да, – сказала она.

И в этом «да» было больше клятвы, чем согласия.

Они говорили долго. Про голос, который должен звучать ровно, даже если внутри всё рвётся на части. Про то, что иногда правду нужно не выкрикивать, а беречь – иначе она превратится в оружие для чужой дешёвой радости.

Кирилл вспоминал «свой» подвал, где каждое слово могло стоить удара. Ксения – свой, с одеялами вместо стен и с Настей, шившей раны иголкой, и с Алиной, которую пришлось вытаскивать из-под обломков.

– Мы должны держать линию, – сказал он наконец. – Иначе нас просто не будет.

Он замолчал, потом добавил, глядя прямо, что называется, «в неё»:

– Горькую правду, страшную, будем приберегать. Для книги. Когда всё это закончится.

К вечеру Ксения вернулась в свою комнату.

Подоконник пустовал, только банка с тремя карандашами и полустёртым ластиком. Она достала из чемодана мамин свитер и кружку с цветочками. На плитке (большая удача – в доме временами было электричество) грела воду, глядела в окно: трещины на домах, похожие на разломанные спички, и над ними – тяжёлый июльский закат.

Она села и открыла тетрадь. Ту