Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич
– Гори, москальская мова! – Девица с татуировками, «военкорша» при этом нацистском батальоне, плюнула в пламя. В центре комнаты полыхал костёр – страницы извивались в огне, как живые. Запах горящей бумаги вперемешку с бензином вызывал тошноту, дым ел глаза.
Тем временем Ангел нашёл первый том «Тихого Дона»:
– О! Шолохов, ещё один херой! Грёбаный казачок!
Он медленно, со вкусом оторвал обложку, вырвал пачку страниц… после чего вставил их себе в ширинку и… начал мочиться на объятые пламенем листы «погребального огня» живой русской литературы.
Весенний ветер гудел в выбитых окнах библиотеки, швыряя пепел сожжённых книг в лицо профессору Семёнову. Его привязали к батарее проводами от компьютеров, а перед ним на обгоревшей парте аккуратно разложили три книги.
– Выбирай меню, академик, – Чёрный Ангел провёл лезвием по корешку «Войны и мира». – Хочешь с гарниром из Достоевского?
За его спиной хрипела библиотекарша Мария Петровна. Её щёка была испещрена ожогами от сигарет – узор, повторяющий тиснение переплёта «Евгения Онегина».
В углу валялся потрёпанный томик «Ромашки в январе. Сказки: Михаил Пляцковский».
– Ну что же вы делаете?! – плакала Мария Петровна. – Пляцковский же вообще наш, донецкий, в Енакиево родился…
– Ваш?! – аж взвизгнула татуированная девица. – Из Бомбасса? Который мы разнесём к херам! И… подожди… ты сказала «Енакиево»? Родина Януковича?!
И с этими словами взбесившаяся нацистка выхватила пистолет и разрядила обойму в несчастную книгу.
– С каждым из вас, «донецких», будет так же. Но – по порядку. То есть в порядке живой очереди.
И захохотала – хрипло, надсадно.
Студентка Лена с розовыми волосами и проколотым носом зарыдала в углу. Она прижимала к груди изуродованный том «Тихого Дона», как ребёнка.
– Итак, гастрономическая часть! – Ангел торжественно разложил страницы «Преступления и наказания» на столе. – Главный герой кто?
– Ра…скольников, – прошептал декан.
– Молодец! – фашист обмакнул лист в банку с бензином. – Награда – фирменное блюдо Достоевского. Съешь – отпустим твоего аспиранта.
Декан жевал бумагу. Типографская краска липла к языку, давила в горле. Кровь из разбитых дёсен смешивалась с чернилами, окрашивая зубы чёрным.
В углу аспирант Витя, с перебитыми пальцами, улыбался безумной, поломанной улыбкой. Он уже не чувствовал боли. Только смотрел, как учитель жрёт (сказать «ест» в такой ситуации было бы странно) страницы.
Снаружи завыло небо – рвались снаряды.
Ангел выхватил горящую страницу и засунул её Лене в рот:
– Держи диплом, выпускница!
Огонь лизнул её губы. Она не закричала – видимо, уже не было сил. Только смотрела, как пламя превращает её розовые волосы в чёрные змеи. Запах палёной плоти смешался с дымом книг.
Профессор Семёнов дёрнулся. Провода впивались в запястья. Его руки – руки, через которые прошли тысячи книг – теперь были бессильны.
– Леночка, – прошептал он, когда Ангел отвернулся. – Наклонись, будто тебя тошнит.
Девушка с розовыми (но теперь уже опалёнными) волосами согнулась, делая вид, что давится гарью.
– Они думают, что убивают слова… – неожиданно твердо сказал профессор. – Но сжигают лишь бумагу.
Ангел резко развернулся с паяльником:
– О чём шепчетесь, академики?
– О вечном, – Семёнов выпрямился, насколько позволяли провода. – А вы его не понимаете. Вы горите, как эти книги – ярко. Но быстро.
Паяльник ударил его в висок. Профессор обмяк и повис на своих путах. Кровь медленно растекалась по страницам «Мёртвых душ», превращая буквы в багровое месиво.
– Теперь ты, литературная мразь, – Чёрный ангел провёл окровавленным ножом по щеке Лены…
«Азовцы» не просто раздели её. Её вспороли.
Лёгонькая куртка заскрипела под бритвой, обнажая живот, грудь. Руки с вывернутыми суставами притянули ремнями к ножкам стола – кожа на запястьях тут же вздулась синими жгутами. Её крик, первый, животный, разорвавший горло, был мгновенно упрятан в глотку обрывками страниц. Бумага налилась слюной, порвалась зубами, но следующий звук стал лишь хриплым бульканьем. Кто-то с силой плюнул ей в лицо. А после – вылили содержимое чернильницы между ног, сказав со смехом: «Это теперь твои новые правила орфографии!»
Детали, которые Лена запомнит навсегда:
запах – смесь пота, спермы и горелой бумаги;
звук – хруст корешков книг под ногами того, кто был третьим;
вид – профессор Семёнов, чьи мёртвые пальцы всё ещё сжимали обрывок её розового локона.
Нацист с татуировкой «1488» заставил её читать вслух «Я помню чудное мгновенье», пока другие по очереди насиловали. За каждую оговорку – удар наотмашь.
– Передо мной явилась ты… – Лена скрипела зубами, чувствуя, как рвётся плоть. – Как мимолётное виденье…
Слёзы, смешиваясь с чернилами и кровью, текли по щекам солёными ручьями. Потом – провал. Чёрная, бездонная яма.
Очнулась она от новой, невыносимой боли. От жара. От того, что по её щеке, векам, губам ползёт огонь. Кто-то тыкал в её лицо горящей, свёрнутой в трубочку страницей:
– Вот твой диплом, шлюха!
Кожа шипела, пузырилась. Запах палёного мяса ударил в нос. И снова – чернота.
Через сутки её нашли среди трупов. Лена притворилась мёртвой. В кулаке она всё ещё сжимала клочок книги.
У неё не осталось волос – сгорели дотла или были вырваны.
Не осталось голоса – дым и крики сожгли связки.
И… не осталось страха.
…До Нового года оставалось еще несколько недель.
– Тужься! – кричала Лене акушерка Лида. Её собственные пальцы были когда-то переломаны (и примерно понятно, кем и при каких обстоятельствах), но сейчас они крепко держали Ленину руку.
Лена впилась взглядом в потолок, и ей на минуту показалась, что там отслаивается фреска с ангелами.
Она плакала и вспоминала, как Ангел прижигал ей грудь сигаретой… «азовец» с тату «1488» заставлял читать Пушкина… а профессор шептал: «Нет величия там…»
Добавить «…где нет простоты, добра и правды» он тогда не успел. Но эти слова автора «Войны и мира» Лена запомнила навсегда.
Но сейчас… она кричала так, будто рожала не ребёнка, а всё то, что носила в себе месяцы: ненависть (она весила почти 4 кг), стыд (он бился в конвульсиях) и память (она не хотела выходить).
– Ещё раз! – Лида вытирала лоб окровавленным халатом.
Когда раздался первый крик, Лена зажмурилась. Она боялась открыть глаза, боялась увидеть в этом комке плоти ЕГО – серые глаза, оскал, ненависть.
Но девочка (3 кг 600 г) оказалась точной копией матери – те же зелёные глаза, те же ямочки на щеках. Ничего от них. Только… схватила её палец так же, как когда-то профессор Семёнов сжал Ленину руку перед смертью.
– Как запишем? – спросила Лида, заворачивая малышку в чистую простыню.
Лена посмотрела в окно. Там был снег – редкий, хрупкий, почти прозрачный, будто сам воздух пытался стать чище.
Она вспоминала, как профессор говорил: «Запомни: