Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич

Они переглянулись.

И… Настя вдруг осознала странную вещь: впервые за эти страшные полгода она думала не о том, что потеряла, а о том, что ещё может успеть.

– Знаете, что самое страшное? – сказала она вдруг. – Я боюсь, что когда-нибудь проснусь и пойму – всё это было зря.

Гарцев отложил папку с бумагами:

– Тогда посмотрите в зеркало. И скажите себе: «Я сделала всё, что могла». Остальное – не наша вина.

Он был старше её от силы лет на пятнадцать, но с самого начала принципиально говорил с ней только на «вы». Может, именно это и удерживало её от окончательного падения – напоминало, что она всё ещё человек, а не тень из подвала.

Ксения трижды обошла вокруг главного корпуса, прежде чем решилась войти в университет. Ноги сами несли её к знакомому крыльцу – там, где когда-то курила перед семинарами, прячась за углом от входа. Тогда оттуда тянуло запахом кофе из автомата и табаком, теперь же – гарью и пылью. Теперь от колонн остались бетонные культяпки, торчащие, как сломанные зубы.

В вестибюле пахло извёсткой и мокрым гипсокартоном. На месте выбитых окон – полиэтилен, хлопающий на ветру. В холле сидела её бывшая заведующая кафедрой Ирина Викторовна. Когда-то она выглядела безупречно – строгие костюмы, аккуратная причёска. Теперь волосы были собраны в небрежный хвост, в тёмных прядях проступала седина – будто кто-то провёл мелом по чёрной бумаге. Перед ней лежал журнал, куда она что-то аккуратно записывала. На столе рядом с ней стояла табличка, сделанная из мятой картонки: «Приёмная комиссия».

– Документы… принимаете? – Ксения сглотнула ком в горле.

Ирина Викторовна подняла глаза. В уголках – всё те же лучики морщин, но теперь они казались глубже.

– Принимаем, солнышко, – сказала она устало, но твёрдо. – Только вот аудиторный фонд…

Она кивнула в сторону коридора, где дверь в знакомую до боли библиотеку зияла чёрным провалом.

– Я теперь тут и.о. проректора. Мало нас пока. Но ничего, справимся. Ты же восстанавливаться будешь? Куда?

– Обратно, на кафедру. Она же осталась?

– Она – да. Людей только пока нет. – Ирина Викторовна прикрыла журнал ладонью. На костяшках – ссадины и засохшая извёстка. – Но учебный год начнём, каждый день кто-то приходит. Правда, чтобы всё получилось, придётся потрудиться. Поможешь нам третью аудиторию к сентябрю привести в порядок?

Аудитория 3-12 пахла гарью и свежей краской. Шторы в мелкий горошек – те самые, под которыми Ксения прятала зевоту на лекциях по теории СМИ, – теперь висели лохмотьями, пропуская полосы солнечного света. В этом контрасте было что-то символическое: новое пыталось пробиться сквозь остатки старого.

– Эти – долой, – Ирина Викторовна дёрнула за ткань. Сверху посыпалась штукатурная крошка.

Ксения подняла с пола папку с обгоревшим уголком.

На титуле было выведено: «Журналистика в эпоху конфликтов». Курсовая Алины Семёновой. Декабрь 2021-го.

– Как в воду Алина глядела… – пробормотала она.

За окном бульдозер рычал, разгребая завалы.

– Ирина Викторовна… А как мы будем?..

– Учиться? – Женщина вытерла руки о брюки, оставив белые разводы. – Так же, как и всегда. Слова, запятые, правда.

И вдруг она улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у первокурсников когда-то проходил страх перед сессией:

– Только теперь у нас будет уникальная практика.

Когда они выносили мусор, Ксения заметила плакат на дверях: «Приёмная комиссия работает в штатном режиме».

Фраза, которая ещё недавно казалась бы смешной, теперь выглядела как вызов.

Вернувшись, она подошла к доске и написала мелом: «Когда история становится твоим семинаром, ты либо сдаёшь экзамен, либо становишься сноской».

На следующий день Ксения стояла перед зияющим провалом библиотеки. Сквозь разбитые окна лился солнечный свет, приоткрывая из полумрака пустые почерневшие стеллажи, слой пепла на полу, перемешанный с осколками стекла, и обугленный карточный каталог, застывший как памятник самому себе.

– Сожгли в первые же недели, – сказал старый сторож дядя Саша, появившийся за её спиной.

Он щурился на свет, держа в руках ведро с извёсткой. Голос звучал глухо, как у человека, слишком много курившего.

– Говорили – чтобы не было убежища для диверсантов.

Ксения ступила внутрь. Хруст пепла под ногами звучал неестественно громко.

– А подвал? – спросила она, не оборачиваясь.

Дядя Саша помолчал. Потом достал из кармана связку ключей.

Спускались по узкой лестнице, ступени которой были усыпаны гильзами.

Фонарик выхватывал из темноты ржавые кольца, вмурованные в бетонный пол. Ящики из-под патронов – когда-то сложенные штабелями, теперь валялись в беспорядке. На стенах темнели пятна – размазанные, въевшиеся, и сердце Ксении болезненно сжалось: она знала, что это.

– Это был их штаб, – неожиданно сказал дядя Саша. Голос его звучал хрипло. – «Азовцев». Два месяца без малого тут сидели.

Он пнул ногой пустую банку из-под тушёнки. Она загремела, покатилась, ударилась о металлическую дверь в конце коридора.

Ксения подошла ближе. На двери – царапины. Глубокие, как от когтей зверя, но это были не звери.

– Там… что?

Дядя Саша достал бутылку, сделал глоток и, не глядя на неё, ответил:

– Камера. Где… – он махнул рукой. – Допрашивали.

Фонарик дрогнул в руке Ксении. Луч скользнул по полу, выхватив клочок ткани.

Она наклонилась.

Трусы. Женские. Со следами…

– Не трогай! – дядя Саша резко дёрнул её за руку. – Тут всё… Всё надо сжечь. Всё.

Он закашлялся, согнулся и выплюнул в угол что-то тёмное.

– Пойдём. Тут дышать нечем.

На обратном пути Ксения заметила надпись на стене, сделанную губной помадой: «Мама, я жива. 13.04.2022».

Дядя Саша увидел её взгляд.

– Замажем, – пробормотал он. – Всё замажем.

А потом неожиданно для Ксении в сердцах сказал:

– Думаешь, я бутылку с собой ношу, потому что выпить тянет? Нет, конечно, после того, что видишь… как без этого?! Но, прежде всего, чтобы было, чем руки помыть после уборки. А после – и душу.

– Нет, нельзя замазывать! Сначала – сделать фото, снять фильм, все зафиксировать, запечатлеть, – неожиданно твёрдым голосом сказала Ксения. – И… не сжечь, а – в музей. Освобождения Мариуполя. И обо всем этом надо рассказывать. И… я буду это делать, – добавила она, приняв для себя, пожалуй, одно из самых главных решений в жизни.

Третье в её личном списке.

После переезда из Донецка в Мариуполь, чтобы учиться в вузе.

И после того, как она отказалась сбежать из города в феврале.

Библиотека. За три месяца до этого.

«Чёрный Ангел» – азовец с татуировкой на шее – ударил топором по шкафу с русскими классиками.

– Толстой, сука! – лезвие вонзилось прямо в портрет на корешке.

Книги падали