Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич

На новой странице вывела дату: «Июль 2022. Вернулась. Канал в бывшем детсаду. Пахнет извёсткой. У двери охранник с руками штукатура. Кирилл – со шрамом и глазами, от которых не скрыться. Сказал: «Сначала проверяй, потом плачь». Завтра принесу камеру и штатив. Всё своё, как раньше приносили всё своё к костру. Боюсь темноты, но ещё больше – молчания».

Она поставила точку. И эта точка показалась ей красной лампочкой – той самой, что включается в эфире. «В живом эфире», – подумала Ксения.

…Первый эфир назначили через неделю. Решили записывать заранее: так проще, но даже в записи всё выглядело как прямой – без нарезок, без красивых перебивок. После добавляли только самые простые сюжеты: интервью с рабочими, кадры с раздачей гуманитарки, короткие включения с разрушенных улиц.

Всё делали из того, что находили в разбитых зданиях, у себя дома, даже на улице. Столы из строительных щитов, свет – из какой-то медицинской лампы, найденной на складе. Кабели собирали по кускам, скручивали из старых удлинителей. Каждый приносил что мог: кто-то чайник, кто-то провод, кто-то даже ковёр – чтобы заглушить эхо.

Ксения тоже решила не приходить с пустыми руками. На выходных она съездила в Донецк. В маршрутке, набитой людьми и сумками, она держала на коленях тяжёлый рюкзак и всё время думала: «Лишь бы довезти». Из Донецка она привезла свою старую камеру, штатив с треснувшей ножкой, пачку удлинителей и коробку мелочей, которые там казались ненужными, а здесь были на вес золота. Главным трофеем стала маленькая красная лампочка с надписью «В эфире». Она досталась ей почти случайно: валялась в кладовке у знакомых техников. В Донецке её считали мусором, но для Ксении это была драгоценность.

По дороге обратно, уже в Мариуполе, она познакомилась с пожилой женщиной. Та сидела на лавочке возле полуразрушенного дома и поправляла платок, хотя от ветра его всё равно срывало. Женщина остановила Ксению сама:

– Девочка, ты ведь не местная?

Они разговорились. Женщина рассказала, что раньше работала библиотекарем, а теперь книги у неё – вместо дров. Что внук уехал, а сама она не решилась. Что иногда она садится у окна и смотрит на улицу, даже если там пусто, потому что «иначе совсем тишина сожрёт».

Ксения села рядом. Они болтали долго, почти до темноты. О простых вещах – о хлебе, о том, какой чай был раньше вкусный, о цветах, которые весной всё равно пробиваются сквозь асфальт.

Когда Ксения поднялась и пошла дальше, женщина сказала ей:

– Главное – не молчи. Хоть кому-нибудь говори.

Эти слова потом вернулись к ней в студии, когда она прикручивала красную лампочку над дверью. Она смотрела, как она загорается ровным светом, и думала: «Если она горит – значит, мы есть. Мы живы».

Первый эфир.

– Готова? – Кирилл вошёл, опираясь на трость. Его лицо всё ещё хранило следы пыток, но в глазах появился огонь.

– Боюсь ошибиться в первых же словах, – призналась Ксения, поправляя микрофон.

– Говори как есть, – сказал он. – Люди ждут правды, а не пафосных речей.

Она кивнула. Красная лампочка вспыхнула. Камера ожила.

– Добрый день. В эфире «Мариуполь-24». Сегодня строители восстановили…

Её голос не дрогнул.

Хотя пальцы тряслись так сильно, что она едва держала листок с текстом.

Когда камера погасла и лампочка больше не светилась, в студии повисла густая тишина. Кирилл подошёл, молча налил в пластиковый стакан тёмную жидкость и протянул ей.

– Коньяк. Для нервов.

– Я не пью, – покачала головой Ксения.

– Здесь все пьют, – сказал он.

Она чуть улыбнулась. Взяла стакан, но так и не отпила.

Они сидели в пустой студии, глядя на тусклый свет прожектора, который ещё не успели выключить. За окном начинал барабанить дождь. Он стучал по фанере, которой были заколочены окна, по ржавым подоконникам, по крыше. Смывал с улиц пыль, гарь, оседавшую на каждом камне. Казалось, он смывает всё – и грязь, и запах пожарищ, и крик, застрявший в памяти.

Ксения вспомнила ту самую женщину у полуразрушенного дома.

– Я познакомилась с одной бабушкой, – сказала она. – Мы долго болтали. А потом она рассказала про Сергея. Он же был в ваших эфирах…

Кирилл поднял глаза:

– Знаю. Его убили на моих глазах.

– А его жена?

– В Донецке, – коротко ответил он. – В коме.

Он допил коньяк до дна, поставил стакан на стол:

– Завтра будешь вести репортаж с завода. Там нашли массовое захоронение.

Ксения напряглась:

– Какой уклон?

Кирилл посмотрел прямо, жёстко:

– Без уклона. Просто покажи.

Его телефон завибрировал на столе. Он взглянул на экран – и лицо исказилось. Он не сказал ни слова, но Ксения сразу поняла: что-то случилось.

Кирилл встал слишком резко, трость упала на пол. Поднял её, сжал так, что побелели пальцы.

– Что-то случилось? – осторожно спросила Ксения.

Он не ответил сразу. Поднял трубку, выслушал несколько фраз, кивнул, сказал только:

– Понял.

И отключился.

В студии снова стало тихо, но это была уже другая тишина – тяжёлая, вязкая. С улицы доносился звук дождя, и казалось, будто он отбивает не ритм, а отсчёт.

Кирилл сел обратно за стол. Долго молчал. Потом сказал:

– На заводе нашли не просто захоронение. Там… дети.

Слово прозвучало глухо, будто чужое.

Ксения почувствовала, как внутри всё сжалось. В горле пересохло, но она выдавила:

– Завтра едем?

Он посмотрел на неё так, словно проверял – выдержит или сломается.

– Завтра, – кивнул он. – Но будь готова: это не просто сюжет. Что-то личное.

Он снова налил коньяк, но теперь стакан оставил себе. Сделал глоток, и глаза его потемнели ещё сильнее.

– Ты хотела правду? – спросил он. – Вот она.

Ксения не ответила. Она только слушала, как дождь за окном продолжал смывать пыль с улиц, но в её голове было ясно: никакой дождь не смоет того, что они завтра увидят.

Утро было серым. Небо висело низко, как потолок в подвале. Кирилл приехал за ней сам – на старенькой «Ниве», в которой, казалось, вместо сидений скрипели железные каркасы. Дорога к заводу тянулась через разбитые улицы. Они ехали медленно, объезжая воронки, остовы машин, вросшие в асфальт. На некоторых ещё висели куски тряпок, которыми когда-то пытались накрыть тела.

Ксения смотрела в окно. Ветер приносил запах гари, смешанный с чем-то сладковато-тяжёлым, от которого сводило желудок. Она знала этот запах. Ещё в общаге. Кирилл молчал. Лишь раз сказал:

– Не задавай лишних вопросов. Им непросто.

Завод встретил их тишиной. Высокие цеха стояли пустыми, стены обуглены, окна выбиты. На воротах висел перекошенный плакат с облупившейся