Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич

«Я не успеваю», – стучало в висках.

Она побежала, спотыкаясь о разбитый асфальт, о развороченные ограды клумб, торчавшие буквально из земли. Ветер подхватывал пыль и гарь, забивал дыхание. Каждый шаг был мучительным – будто ноги вязли в чёрной жиже.

«Если она умрёт – это я её убила…»

В «штабе» Людмила Сергеевна стояла на коленях, опираясь на одну дрожащую руку. Вторая – неестественно вывернутая – висела плетью. Кровь из разбитой губы капала на бетонный пол. Тихо. По капле. Как вода с подтаявшей сосульки.

Настя ворвалась в подвал, споткнувшись о порог.

– Я здесь! – её голос сорвался на визг.

В помещении воняло порохом, потом и мочой. Ворон сидел на столе, медленно чистя ногти большим ножом. Рядом лежал пистолет.

– Тридцать семь минут, – он даже не поднял головы. – Я же говорил: «К пяти».

За его спиной двое боевиков держали Людмилу Сергеевну. Один сжимал её волосы, оттягивая голову назад. Второй приставил ствол к виску. Прямо над родинкой, которую Настя заметила утром.

– Обстрел… я не могла… – Настя вытянула вперёд дрожащие руки.

– Не интересно. – Ворон спрыгнул со стола. Нож блеснул в свете керосиновой лампы.

– Ты думала, мы в детские «страшилки» играем? – он провёл лезвием по щеке женщины. Тонкая красная линия выступила мгновенно. – Чтобы подчинённые слушались, надо иногда показывать, что слова – не на ветер.

Людмила Сергеевна зажмурилась.

– Подождите! – Настя бросилась вперёд, цепляясь за рукав Ворона. – Я… я могу быть полезной!

Он замер. Повернулся. Глаза – как два куска свинца:

– Чем?

Тишина была такой густой, что Настя услышала капли – где-то падала вода. Или кровь.

– Я… – она сделала шаг назад, натыкаясь на стену. – Вы же видите – люди мне верят. Девушка, не военная… Я могу ходить туда… везде!

Ворон медленно ухмыльнулся:

– Умная девочка. – Он кивнул своим, и ствол у виска Людмилы Сергеевны дрогнул. – Но договариваться надо было до того, как подвела.

Щёлкнул предохранитель.

– НЕТ! – Настя вцепилась ему в грудь. – Я выкуплю её у тебя. Заплачу.

И еле слышно добавила:

– Собой.

– Ладно. – Он оттолкнул её и крикнул бойцам: – Отведите старуху к остальным.

Когда Людмилу Сергеевну волокли к двери, она обернулась. Не на Ворона. На Настю. И в её взгляде не было благодарности. Только понимание…

На улице начался весенний дождь. Чистый, холодный. Капли стекали по лицу, смешиваясь с пылью и гарью. Настя не могла поднять голову к небу. Она просто думала, что где-то там, за серыми тучами, ещё есть солнце. Но до него теперь – бесконечно далеко.

Она закрыла глаза…

Запись от 26 марта в дневнике Насти:

«Меня забрал Ворон. Сказал – теперь я его личная медсестра.

Когда он первый раз зашёл ко мне в подвал, я думала – сейчас убьёт. Оказалось, есть вещи хуже смерти».

Следующая страница была вырвана. На обороте – пятно, похожее на засохшую слезу.

Он взял её себе. Не для медицины – хотя иногда и приходилось перевязывать его людей. Нет. Для другого.

Ворон всегда входил одинаково: медленно, без суеты, словно хозяин комнаты, где никто и ничто не имеет значения. Он никогда не повышал голос. Это было страшнее крика.

Когда он подходил близко, Настя замирала, будто тело само отказывалось дышать. Запах табака, дешёвого алкоголя и металла от его ножа въедался в кожу. Она не кричала – знала, что бесполезно. Только старалась не встречаться с ним взглядом.

Каждый раз ей казалось: вот сейчас убьёт. Но смерть не приходила. Приходило другое – то, что разрушало изнутри медленно и мучительно, стирало её «я» слой за слоем.

Потом он уходил, оставляя дверь открытой, пока она тихо плакала полностью обнажённой в углу. Ей казалось, что даже стены видели и молчали.

В дневнике появлялись короткие, рваные строки:

«27 марта

Я – не человек. Я – вещь. Он сказал: “Ты теперь моя личная медсестра”.

Когда он касается меня – я думаю о маме. О том, как она пекла пирог с вишнями и ругала за пятёрку с минусом. Чтобы не сойти с ума, держусь за это.

Но каждый раз возвращается его запах. И я снова здесь.

Я молилась, чтобы убили. Но смерть не пришла».

Следующие страницы Настя рвала сама. Чтобы никто не нашёл. Чтобы самой когда-нибудь не перечитать.

Иногда ей позволяли выходить «на задания» – приносить что-то из разрушенных домов, разговаривать с людьми. И каждый раз перед выходом Ворон задерживал её за запястье. Долго, сильно.

– Помни, – говорил он тихо, почти ласково. – Если не вернёшься, если сбежишь… мы найдём кого-то другого. Эту твою старуху, например.

Его глаза оставались мёртвыми. Настя знала: это не угроза. Это обещание.

…Прошло три месяца. Дверь в палату донецкой больницы открылась без стука:

– Анастасия Сергеевна?

На пороге стоял молодой мужчина в простой рубашке с закатанными рукавами. Он выглядел удивительно обычным для своей должности: никакого пафоса, никакой охраны. Только усталые складки у глаз и голос, в котором чувствовалась спешка.

– Дмитрий Гарцев, – представился он. – Мне всё про вас рассказали. Я – министр здравоохранения республики.

Настя растерянно моргнула. Министр. В палате с облезлыми стенами, запахом йода и кислоты. Всё это звучало почти неправдоподобно.

– А вы – уникальный специалист, – продолжил он. – Журналист с медицинским опытом, прошедший ад и оставшийся человеком. Мне нужен такой пресс-секретарь.

Настя медленно подняла бровь:

– Вы знаете, что у меня до сих пор трясутся руки от электрошока?

– А вы знаете, что у меня на балансе 37 разрушенных медицинских учреждений и ни одного целого рентгена? – парировал он. – Мы не ищем идеальных. Мы ищем тех, кто понимает цену жизни.

Настя сжала кулаки. Руки дрожали – предательски, по-прежнему:

– Вы уверены, что я смогу вам помочь?

– Вы должны решить, хотите ли продолжать то, что и так уже начали. В том числе в том подвале.

Она резко обернулась:

– Я никого не спасла!

– Но пытались.

Тишина. Где-то за окном с воем пронеслась скорая. Настя смотрела в зеркало на стене палаты: впалые щёки, тени под глазами, кожа серее, чем она помнила. Но глаза… глаза изменились. В них теперь горел огонь, которого никогда прежде не было.

Спустя две недели она сидела в бывшем донецком отеле. На одном этаже располагалось министерство, а на другом, в маленьком номере, жила она. Было удобно – можно было работать круглосуточно. Так оно и получалось.

Был поздний вечер. Совещание с «её» министром подходило к концу.

– Послезавтра еду в Москву. Нужно выбить квоты на лечение детей. Так что завтра ещё успею в Горловку. Там как раз… – он не успел закончить.