Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

– Папа, я лучше с тобой воевать…

– А кто тыл будет обеспечивать? За хозяйством следить. И, главное, на кого я оставлю женщин наших: бабушку, маму, Настену? Кому, как не тебе, продолжать о них заботиться, поддерживать и беречь? – осек сына Николай Ефимович.

Тот сник, опустил голову.

– Ничего, Витек, ничего… – обнял его отец. – Здесь ты сейчас нужнее. Зато, когда вернусь с победой (а она обязательно будет за нами, даже не сомневайся), мы с тобой двойной тягой столько ли еще всего переделаем!.. Да и, сказать откровенно, никто тебя, Витек, в данный момент служить не возьмет. Тебе едва шестнадцать стукнуло. Почти два года до призывного возраста. Так что крепи наш тыл и береги женщин…

Дел дома действительно было невпроворот. А уж после ухода отца на войну тем более. Мать пропадала на работе, бабушка, угнетаемая болезнью, почти не вставала, за Настеной, шустрой одиннадцатилетней девчушкой, тоже нужен был глаз да глаз. А еще было хозяйство: дом, живность, сад-огород… Вот и крутился Витек, как белка в колесе. В школу он с прошлой осени, после того как ее разрушило очередным артналетом, ходить перестал. Многие стали ездить на автобусе в соседний райцентр доучиваться. Это было утомительно, отнимало много времени, а его Витьку и так не хватало. Учебу продолжать он отказался. Отложил до лучших времен. Вернется отец, тогда с ним и решим. Мама против такого варианта тоже не возражала.

«Вот и сберег… Всех сразу не стало, одним махом!.. – с трудом сдерживая рвущийся из груди стон, вернулся Витек от воспоминаний к страшной реальности. – Не выполнил наказ отца. Сам в том и виноват. Если бы встал чуть пораньше, не провалялся нескольких лишних минут в постели, глядишь, и успел бы до прилета снаряда увести женщин из дома и в погребе спрятать. А так, получается, что проспал гибель своих домочадцев…»

Колючий комок застрял в горле Витька́, и не получалось ни сглотнуть, ни откашлять. А когда, наконец, удалось протолкнуть по пищеводу внутрь себя, Витьку́ вдруг пришла мысль, а не есть ли собственная калечность ниспосланным свыше наказанием, суровым воздаянием за случившееся по его, пусть и не прямой вине? Витек, как и остальные в их семье, даже бабушка, до пенсии библиотекарша в поселковом ДК, не был глубоко верующим человеком, но при этой мысли его пробрал озноб.

Ближе к обеду следующего дня со стороны Незалежной показался темно-зеленый с красной звездой на порту армейский МИ-8. Готовые к эвакуации раненые и медперсонал госпиталя с нетерпением ждали его посадки. Вертолет сел точно в центр посадочной площадки. Когда двигатель заглох и лопасти главного винта устало обвисли, от левого борта немного отошла и скользнула вдоль него сдвижная дверь, освобождая входной проем, из которого был спущен металлический трап. Почти одновременно в днище хвостовой части кабины раздвинулись створки грузового люка, снабженного своим автономным трапом, и высадка-посадка началась.

В первую очередь выгружали раненых с передовой. Одни выходили из нутра вертолета через проем сдвижной двери самостоятельно, другие опирались на плечи санитаров. Были и те, кого выносили из грузового люка на носилках. Измученные болью, страданиями и усталостью, бойцы с передовой слабо реагировали на окружающее. Лишь те, кто одолевал путь от вертолета до полевого госпиталя самостоятельно, с любопытством посматривали по сторонам.

А готовые к эвакуации бойцы, уже немного оклемавшиеся в надувных стенах госпиталя, приветственно махали им, ободряюще выкрикивали: «Держитесь, братишки! Доктора вас тут подлатают, а уж там!..» Где находится это самое «там» и что «там» будет, никто, правда, из них не знал, поэтому и повисало оно в незавершенной фразе загадочным вопросом.

Витек тоскливо смотрел на тех и других – одних, еще не отошедших от военного пекла, других уже чуть оправившихся, пришедших в себя и даже повеселевших – и ему было стыдно. Стыдно за себя, что он, не нюхнув пороху, находится сейчас среди этих боевых ребят, получивших свои ранения и увечья, как и полагается доблестным бойцам, на полях сражений.

Работа по выгрузке раненых под командованием командира вертолета шла споро и много времени не заняла. А после короткого перерыва началась посадка тех, кого эвакуировали в тыловой госпиталь. «Тяжелых» заносили в вертолет по трапу головой вперед через тот же грузовой люк в хвосте на носилках, которые устанавливали в специальные трехъярусные модули-секции, начиная с верхнего яруса. Раненых, требующих особого наблюдения и ухода, размещали на среднем. Туда же поместили и носилки с Витьком.

Повернув голову к борту, вдоль которого размещались секции, Сенчуков обнаружил иллюминатор, но заглянуть в него не мог: усеченное туловище было крепко зафиксировано широкими ремнями к носилкам, пресекая любую попытку сменить положение. А так хотелось хоть глазком глянуть, как поднимается винтокрылая машина!

Посадка закончилось. Командир вертолета вместе с сопровождающим раненых медиком напоследок обошел салон, проверяя, все ли в порядке.

– Дяденька! – позвал Витек.

Вертолетчик остановился у его носилок.

– Тебе чего, боец?

– Я не боец. Я пострадавший, – счел нужным уточнить Витек.

Вертолетчик посмотрел на парнишку внимательнее. Командиру было лет под сорок, если не все сорок. По летным меркам возраст практически пенсионный. Многое он за годы службы повидал, в разных передрягах бывал. И каких только раненых и покалеченных не доводилось ему эвакуировать из разных горячих точек, спасать от верной гибели! Ничем вроде бы поразить уже невозможно… Но с таким и ему сталкиваться не приходилось. Не человек, а какой-то живой человеческий обрубок!

Вертолетчик непроизвольно передернул плечами и с трудом отвел от Сенчукова взгляд.

– И где ж тебя так угораздило, пострадавший?

– Снаряд… – нехотя выдавил из себя Витек и тут же попросил: – А можно к иллюминатору повернуться?

– Зачем?

– Посмотреть, как взлетать будем.

– Не положено! – отрезал вертолетчик. А после секундной паузы хмуро пробурчал: – Эка невидаль, взлет-посадка!..

– Для вас-то, конечно… А я никогда в жизни еще не летал: ни на самолете, ни на вертолете. И, может быть, уже и не полечу никогда…

В голосе парнишки зазвучала такая горечь и тоска, что у командира запершило в горле и защипало глаза. Вертолетчик вдруг почувствовал себя в том сложном положении человека, который должен, но по каким-то причинам и обстоятельствам не может выполнить последнюю волю умирающего.

Сопровождающий стоял рядом, чуть позади, и выжидающе смотрел на командира.

– Ослабь подпруги, – полуобернулся тот к нему, кивая на ремни, – и поверни к иллюминатору. Но смотри в оба… – Вертолетчик вздохнул: –