Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Нет, нет, пускай увядают у меня на груди. Ты еще посидишь?

— А тебе не тяжело?

— Мне очень, очень хорошо. Только в ушах словно гул какой-то. Наверное, по улице кто-то проехал?

Кругом стояла гробовая тишина.

— Да, на улице проехали, — ответил я. — Наверное, машина. Здесь целый день ездят машины.

— И даже ночью, — сказала Гита. — Ночью они так громыхали, так громыхали... Чуть перепонки не лопнули... Слышишь, опять проехали?

Я вслушивался в тишину и чувствовал, что страх заползает мне в душу.

— Да, — сказал я. — Кто-то опять проехал. Здесь неспокойное место, город...

— В Риге лучше, — сказала она совсем тихо. — У доктора Гибета было лучше. Здесь слишком шумно, правда, милый?

Она закрыла глаза. Мне показалось, что ее ладони, сжимавшие мои руки, начинают холодеть.

— Ты спишь? — тихо спросил я, но она не ответила. — Ты поспишь?.. Ты устала?.. Тебе больно?..

Гита не отвечала. Я высвободил свои руки из ее рук и осторожно поднялся. Наверное, она уснула...

Раскрылась дверь палаты, вошел профессор и с ним сестра. Он кивнул, чтобы я вышел. На пороге я обернулся, спросил:

— Она спит? Она не потеряла сознание?

Профессор грозно глянул на меня, и я поспешил выйти. Довольно долго я стоял у двери. Наконец дверь растворилась, я замер. Профессор был мрачен, он остановился и бросил на меня сочувственный взгляд.

Я понял его без слов.

— Кроме вас у нее в Париже есть близкие?

— Мать, — ответил я не своим голосом.

— Позвоните, пусть приедет, — сказал он тихо. — Проститься...

— Не может быть! — прошептал я с каким-то злым упрямством, но профессор ласково положил мне на плечо руку и сказал:

— Увы... Она будет жить еще несколько часов...

Гита прожила дольше. Она умерла только поздно вечером, умерла без стона и страданий. Она, казалось, медленно увяла вместе с моими чайными розами, лежавшими у нее на груди.

Через десять дней все было готово для отъезда госпожи Юдиной в Ригу. Урну с пеплом Гиты я передал за неделю до этого одной похоронной фирме с условием, что к определенному сроку ее переправят поездом в Ригу. В том же поезде было заказано отдельное купе для матери Гиты и маленького Анатола. Прежде чем пойти за сыном в родильный дом, я пригласил госпожу Юдину пообедать со мной.

За столом мы больше молчали, и прощальный обед скорей был похож на поминки. Наконец она сказала:

— Итак, мы с Анатолом уезжаем... Как жаль, что вы не можете ехать с нами!

— Меня бы сразу задержали, прямо на границе.

— Вам нужно растить сына. Может, они это учтут, и суд вас оправдает?

— Что вы! Наоборот, теперь меня судили бы с большей строгостью. Судили бы еще за побег.

— Да, видно, им неведома жалость, — вздохнула мать. — Боже, что они сделали с моей дочерью! — воскликнула она и снова заплакала. — Душегубы... Я воспитаю его, можете не беспокоиться. Только вот увидимся ли когда-нибудь?

— Непременно увидимся. Я вернусь. Приеду при первой же возможности.

— Будем ждать, — ответила госпожа Юдина. — Я собиралась было сделать решительный шаг в своей жизни, но теперь...

— Что вы хотели сделать?

— Развестись с мужем.

Не веря своим ушам, я переспросил:

— С отцом Гиты?

Она взглянула на меня так, словно молила понять и простить ее.

— Да, я хотела развестись со своим мужем. Но только вам признаюсь: не он отец Гиты. Он ужасный и гадкий человек. А теперь... теперь опять придется жить с ним. Только не думайте, что я вас упрекаю. Ради вас и внука я готова на все. На все...

— Значит, вы разлюбили мужа?

— Я никогда не любила его, — сказала она и снова заплакала. — Он купил меня. Мы в ту пору жили на берегу одного озера. Он был в Бухаресте по делам своей фирмы. Приехал с друзьями повеселиться к нам в табор. Напоил отца и за большую сумму купил меня, как лошадь. Я никогда не любила его. Это мерзкий, извращенный человек. Но теперь я останусь с ним. Так нужно. Ради вашего ребенка.

— Вы очень великодушны, госпожа Юдина, — сказал я. — Ни за что бы не принял вашей жертвы, если бы не обстоятельства.

— Не говорите глупости! — воскликнула она. — Все равно бы я вам его не оставила. Что бы вы стали делать с ребенком? Кроме того, вы же сами сказали, что скоро намерены покинуть Францию.

— Если мне не продлят паспорт. А его, конечно, не продлят. Во-первых, потому что паспорт фальшивый, во-вторых, есть ордер на мой арест. Словом, я должен уехать.

— Только пишите мне, где бы вы ни были, пишите. Я буду помогать вам, чем смогу. А не перебраться ли вам в Швейцарию?

— Надо подумать, — ответил я неопределенно, не желая раскрывать своих истинных планов: они бы встревожили госпожу Юдину. — Возможно, так и сделаю — поеду в Швейцарию. Посмотрим. Я буду писать вам. Вам обоим. Обязательно...

Мы встали. Обед остался почти нетронутым. Из ресторана мы отправились в родильный дом за Анатолом. Госпожа Юдина приняла его от няни, усадила нас в такси, а сама отправилась сделать кое-какие покупки. Она торопилась: поезд уходил через несколько часов.

Когда я вернулся в отель, Пьер стоял у раскрытого лифта. Взглянув на завернутого в пеленки Анатола, он сказал:

 — Совсем как у моей сестры Жанны. А чем же вы будете его кормить?

— Как-нибудь покормим, — ответил я. — Он у нас скоро отправится в путь.

— Такой маленький! И куда?

— В Ригу.

— А он вынесет такое путешествие?

— Бабушка возьмет с собой что нужно, — сказал я.

— Я позвоню Жанне, чтобы она пришла покормила его.

Он выскочил из лифта и бросился к телефону.

— Не надо! — прокричал я ему вслед, но Пьер не ответил.

Я поднял маленького Анатола в свой номер.

— Ну вот, — сказал я ему, закрывая дверь, — здесь я живу. Здесь жила и