Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Гита уже не вставала. Вечером у нее начались сильные боли. Я побежал вниз посоветоваться с матерью. Но и она не знала, что делать. Мы поспешили вернуться к Гите. Она металась в постели и, стиснув зубы, тихо стонала. На все вопросы отвечала одно и то же:

— Не беспокойтесь, это не страшно... Скоро пройдет...

Но боль не проходила, и мы решили вызвать врача. Врач сказал, что у Гиты начинаются преждевременные роды, и посоветовал отправить ее в больницу.

Мать одела Гиту, и мы повезли ее в родильный дом, рекомендованный врачом. За всю дорогу она не проронила ни слова, только крепко сжимала мою руку. На вопросы отвечала болезненной улыбкой и молчаливыми кивками.

Когда мы были почти у цели, Гита сказала:

— Не забудешь?

— Никогда, дорогая... Как себя чувствуешь?..

— Будешь вспоминать?

— Всегда.

— Хорошо, мой...

— Как ты себя чувствуешь?

Она улыбнулась и ничего не ответила. Наверное, ей было трудно говорить.

Машина въехала во двор родильного дома. Гиту сейчас же увел старый, почтенной наружности доктор. На прощанье она крепко пожала мне руку и глянула на меня своими прекрасными, усталыми и грустными глазами. Она не сказала, а едва слышно прошептала:

— Не волнуйся, все будет хорошо.

— Может, мне остаться?

— Не надо, иди. А завтра...

— Я приду к тебе завтра рано утром.

— Мы будем ждать.

Она, наверное, имела в виду себя и маленького Анатола.

Я повторил:

— Завтра рано утром...

Мать обняла Гиту. Она не проронила ни слова — молча целовала дочь, и на глазах у нее сверкали слезы. Гита болезненно улыбнулась нам на прощанье.

— Я родила ее в страшных мучениях, — всхлипывая, сказала мать, когда мы остались вдвоем. — Мне пришлось тогда сделать операцию. Я потеряла много крови. Но ей будет легче. Дай бог!

Мы сели в такси.

— В отель? — спросил я.

— Хотелось бы немного рассеяться, а то так тяжело на душе, — ответила мать. — Давайте посидим где-нибудь в тихом, спокойном месте...

Мы вышли у небольшого кафе в Латинском квартале. Само кафе гудело, как пчелиный улей, а на тротуаре почти все столики были свободны.

— Здесь очень мило. И не жарко, — сказала госпожа Юдина.

Мы сели за крайний столик, попросили себе мороженого и кофе. В открытой машине к кафе подкатил художник, выгрузил на панель целую кучу своих картин, предложил и нам по дешевке что-нибудь купить из своих творений — броско, пестро намалеванные цветы, виды улочек Монмартра, набережной Сены. Убедившись, что мы не проявляем никакого интереса к его мазне, он сел за столик и заказал себе вина. Но тут же к нам привязался другой коммерсант, весь, как верблюд, обвешанный персидскими ковриками. Я попросил официанта последить, чтобы к нам никто не приставал, и он в два счета прогнал торговца. Мы остались одни.

— Вот видите, как получилось, — вздохнула мать, и я понял, что она говорит о Гите. — Потому-то я боялась отпустить ее одну. Пробовала уговорить ее остаться в Риге, лечиться у доктора Гибета. Сначала будто согласилась, но потом получила ваше письмо. Самовольно ушла из клиники. Вижу, ее не удержишь, и решила ехать вместе с ней. Отпустить одну было бы безумием, приступ мог повториться в любую минуту. Ума не приложу, с чего это все!

— Ведь она была арестована, — сказал я.

— Да, знаю. Из-за вас. Ее продержали три дня. Вы полагаете, в этом причина?

Она, видимо, не знала, что было с Гитой во время ареста, и я решил ей ничего не рассказывать. И без того чувствовал себя виноватым. Поэтому я ответил:

— Вполне возможно, что это явилось причиной. Иногда тяжелые переживания ведут к осложнениям.

— Да, все может быть, — согласилась мать. — Она так переживала ваш арест и все ваши невзгоды.

— Мне очень жаль, что так получилось. Простите. Я постараюсь за все отплатить...

Мать принужденно засмеялась.

— Глупости. Пусть это вас не тревожит. Гита у меня единственная дочь. Я безумно люблю ее. Она любит вас. Вы для меня все равно что родной. У меня ведь больше никого нет — она и вы. Я готова отдать все, только бы с ней ничего не случилось.

— Мне кажется, все будет хорошо, — старался я успокоить ее. — Гита выносливая, сильная, смелая.

Мать тяжело вздохнула.

— Прежде ни за что бы не поверила, что в Латвии творятся подобные вещи! Если б это случилось в Германии — другое дело, но в Латвии!..

— Фашисты всюду одинаковы.

— Какой-то кошмар! — возмущалась мать. — Вас чуть не прикончили. Гиту — невинного ребенка — схватили, будто страшную преступницу. Скажите, что это значит, как это все объяснить?

Вопрос показался мне слишком наивным.

— По-моему, госпожа Юдина, это означает, что между немецкими фашистами и нашими не так уж велика разница. Те же раки, только в другой кошелке.

— Да, наверное, — серьезно согласилась она. — Только прежде мы не замечали этого.

— Прежде нам не приходилось испытать это на собственной шкуре. Лошадь лишь тогда убеждается в жестокости возницы, когда ей на спину опустится кнут.

— Удачно сказано, — заметила госпожа Юдина. — Вы получили жестокий удар. Только бы все кончилось хорошо!

— Вот увидите, все будет хорошо, — снова повторил я, хотя сам насилу сдерживал волнение. Она посмотрела на меня, словно желая проверить искренность моих слов, и, не заметив ничего подозрительно, сказала:

— Завтра купим детскую колясочку. На больших колесах. Меньше будет набиваться пыли. Вы завтра измерьте лифт. Коляска должна помещаться в лифте. Почему вы сняли номер так высоко? Это неудобно. Гите будет тяжело. С ребенком лучше всего жить на первом или втором этаже.

Я вспомнил укоры Дика.

— Вы правы. Придется потом переехать.

— Да, да, непременно. Может, подыскать квартирку? Что за жизнь в гостинице!

— Надо подумать.

— Конечно, это будет немного дороже, зато удобнее. Я постараюсь помочь вам. Ведь ваш отец тоже не оставит вас, правда?

— Разумеется, — ответил я, хотя был далеко не уверен в этом. — Я написал ему, но ответа пока не получил.

Я расплатился, и мы пешком отправились в