Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Случай исключительно тяжелый. Она потеряла много крови. Где она могла так сильно ушибиться?

— В дороге, — соврал я.

— Да, — произнес он и снова покачал седой головой. — Сильные ушибы. Но ребенок будет жить. Ребенок, несомненно, будет жить...

— А она? Ведь она тоже будет жить!

— Я допускаю возможность, что нам удастся ее спасти.

— Только возможность?! — почти крикнул я.

— Только возможность, — спокойно ответил профессор. — Приготовьтесь к худшему, но не теряйте надежды на лучшее. Мы сделаем все, что в наших силах.

— Я хочу ее видеть.

— Только ненадолго, — сказал профессор, подавая мне белоснежный халат. — И посмотрите своего малыша. А ее, если спит, не тревожьте.

— Я посижу у кровати.

— Не теряйте надежды, — сказал он, провожая меня. — В детской вам покажут малыша.

Детскую я отыскал на слух. Маленький Анатол как раз завтракал. Его кормила красивая француженка. Закрыв глаза, он занимался своим делом, не обращая на меня ни малейшего внимания.

— Чудесный мальчик! — сказала женщина.

— Да, замечательный, — ответил я, незаметно кладя в карман кормилице несколько бумажек.

Я снова вышел в узкий коридор. Два санитара везли навстречу тележку на высоких колесах. На ней под белой простыней лежала женщина. Неприкрытыми остались только красивые ступни. Я остановился, хотел узнать, кто это, но язык не слушался меня. Санитары свернули куда-то, а я на цыпочках, словно вор, подкрался к палате, где лежала Гита.

Я прислушался — ни звука, тогда я осторожно потянул к себе дверь и бесшумно вошел в палату. Гита лежала, завернувшись в белую простыню. У постели сидела сестра с кислородной подушкой на коленях. Она отложила подушку в сторону, молча указала мне на стул и тихо, словно тень, скользнула в коридор. Я сел и прислушался к дыханию Гиты. Она дышала быстро и неровно. В лице не было ни кровинки. Только бы проснулась! Только бы взглянула на меня своими ясными глазами и хоть что-нибудь сказала!

Не помню, сколько прошло времени. Гита шевельнулась и медленно раскрыла глаза. Увидев меня, она улыбнулась и тихо сказала:

— Милый, ты давно здесь?

Я протянул ей розы и, наклонившись, поцеловал ее в лоб.

— Какие прекрасные розы! — едва слышно сказала Гита. — Ты, наверное, давно сидишь. Почему не разбудил меня?

— Ты крепко спала.

— А ты спал эту ночь?

— Я отлично спал.

— Это хорошо, что у тебя крепкий сон, — сказала Гита почти беззвучно. — Доктор Гибет говорил, что спас тебя лишь твой великолепный сон.

— Так же, как тебя, — сказал я. — Это хорошо, что ты можешь так спать.

— Я никогда так долго не спала, как сейчас, — Гита слабо улыбнулась. — А маленькому Анатолу тоже спится Або?

— Ему спится еще лучше. Только что был у него, он как раз завтракал. Уплетал за обе щеки.

— Милый, скажи мне, как он выглядит?

— Как апельсин, — сказал я и сам невольно улыбнулся своему сравнению. — Он весь в тебя.

— Нет, он будет похож на тебя, — возразила Гита. — И это хорошо. Когда тебя не будет со мной, он мне напомнит о тебе.

— Я всегда буду с тобой... Как ты себя чувствуешь, тебе не больно?

— Нет, милый, теперь уже не больно. Только я совсем обессилела. Как только станет лучше, сама буду его кормить. — Я вытер ей пот с лица.

— Если тебе трудно, ты не говори, дорогая. Я просто посижу...

— Мне не трудно. Я только обессилела. А ты говори, говори... Мне нравится твой голос. У него, наверное, будет такой же голос, как у тебя.

— У него будет громче. Он уже сейчас басит, как Шаляпин, — сказал я, чтобы развеселить Гиту.

— Вот бы послушать! — тихо сказала Гита. — А ему там хорошо?

— Очень хорошо. Здесь все очень внимательны.

Гита улыбнулась.

— Да, здесь хорошие люди. И наш Анатол будет хорошим, правда?

— Наш Анатол будет чудесным человеком.

Гита задумчиво смотрела в потолок и тихо говорила:

— Вчера вечером я забыла, как он выглядел. Долго вспоминала — и не вспомнила. Потом я видела его во сне. Он был большой, с такой же светлой шевелюрой, как у тебя. И глаза голубые, как у тебя, и такие же прекрасные. Мы все были в Риге, и мама была с нами. Мы сидели в Аркадьевском парке, на той же скамейке, где, помнишь, сидели с тобой, когда ты вышел из клиники. Помнишь?

— Конечно, помню.

— Да... И ты поучал его, как надо жить. Он был уже большой и умный, но ты поучал его. Ему это не нравилось. Он считал, что сам все знает, а я ругала его за это.

— Не слишком ли рано начинаешь ругать его? — пошутил я.

— Ведь это было во сне, милый, — с улыбкой ответила Гита, потом спросила серьезно: — А где мама? Почему она не пришла?

— Она придет позже, — ответил я. — Было рано, мне не хотелось будить ее.

— Скажи ей, что мне хорошо. Пускай придет к вечеру, тогда мне будет совсем хорошо. Я не хочу, чтобы она видела меня такой беспомощной.

— Ты вовсе не беспомощная. Но я передам ей, чтобы пришла к вечеру. — И, чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, я добавил: — А знаешь, у Жанны, сестры Пьера, тоже родился ребенок.

— Мальчик или девочка?

— Пьер не разобрал. Говорит, маленький-маленький, как улиточка.

Гита улыбнулась.

— Вот все вы такие! Для одного ребенок, как апельсин, для другого — как улиточка... Просто смех!

Я был доволен, что мне удалось развеселить Гиту. Потом она снова стала серьезной, взяла мои руки в свои жаркие ладони и сказала:

— Ты только не горюй обо мне, милый... Где ты достал такие прекрасные розы?

— На рынке. В Париже чудесные розы. Сейчас я поставлю их в вазу.

— Нет, милый, пускай лежат. Пускай лежат у меня на груди. Так я лучше чувствую их аромат. Увядающие розы чудно пахнут.

— Свежие розы пахнут еще лучше, — возразил я, смутившись, — но увядающие тоже пахнут неплохо. Я все же поставлю их