Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
Ян Церинь был совсем молод, худощав, с очень светлой, почти льняной шевелюрой и веснушчатым лицом. Ходил неуклюже, даже косолапо, как деревенский парень, с малых лет приученный к тяжелой работе. Голос у него был мальчишески резкий, а манера говорить довольно забавная: он тянул каждое слово, как рыболов большую щуку, опасаясь, как бы та не сорвалась с крючка.
Август Саука был человек иного склада: лет на десять старше Яна Цериня, но с виду моложавый, подвижный, находчивый и жизнерадостный. Стеклодувы, видимо, зарабатывали неплохо, так что Август мог себе позволить хорошо одеться, а при случае и посорить деньгами. Глядя на его отлично сшитый костюм, галстук-бабочку, непорочно чистую сорочку и аккуратно подстриженную голову, трудно было подумать, что перед тобой простой рабочий. Мать у Августа была полька, на фабрике он долгое время работал с русскими и потому свободно изъяснялся на трех языках, много читал и вообще был человек разносторонний. Даже такой отъявленный балагур, как Пендрик, и тот избегал состязаться с ним в остроумии... Как-то раз, когда Август пересказал нам фантастическую повесть Карела Чапека «Война с саламандрами», Пендрик перебил его словами:
— Ты, парень, что-то чересчур задул!
Август улыбнулся и спокойно ответил:
— Такая у меня профессия, я ведь стеклодув.
— Дуть стекло — это дело, — возразил Пендрик, — а тут ты нам мыльные пузыри в лицо дуешь.
— Немного мыла твоей обезьяньей физиономии ничуть не помешает, — смеясь, отпарировал Август.
Пендрик рассердился и отошел. С тех пор он держался с Августом настороже.
Двое суток мы безвыходно просидели в старом отеле Каркассонна, развлекая себя настольным теннисом и бильярдом. На третий день ранним утром нас посадили в туристские автобусы и повезли за город в сторону Средиземного моря. Остановились возле какой-то ветхой постройки, обнесенной каменной стеной. Распахнулись ворота. Мы, словно горох из мешка, высыпали на дорогу и через мгновенье скрылись за оградой. Ворота захлопнулись, зарычали моторы, автобусы умчались в неизвестном направлении. Ветхая постройка оказалась птицефермой. По двору гуляли белые леггорны. Мы молча устраивались под навесом, где было приготовлено свежее сено и бочка с питьевой водой.
От Парижа нас сопровождал француз, которого мы звали товарищем Жоржем. Он бойко говорил на нескольких языках — с французского, не моргнув глазом, переходил на испанский, итальянский, английский, немецкий или русский, и это, конечно, значительно облегчало наше взаимопонимание. Как только мы улеглись на сеновале, товарищ Жорж объяснил, что гостиницу пришлось освободить для новой партии добровольцев, которая сегодня прибывает из Парижа. Вечером под видом туристов нас повезут в горы, и если все сойдет благополучно, той же ночью достигнем конечного пункта, откуда через сутки пешком отправимся к испанской границе. Товарищ Жорж просил на протяжении всего пути хранить молчание и беспрекословно выполнять его указания. В автобусах не будет освещения, занавески на окнах опущены, поднимать их запрещается. Остановка машин и потушенные фары означают прибытие в конечный пункт. Там нас встретит другой провожатый. В заключение, наказав еще раз строго держаться по группам, товарищ Жорж посоветовал нам как следует отдохнуть — две следующие ночи скорей всего придется провести в пути.
Все было ясно, и мы отправились на боковую. Душистое сено навевало воспоминания о детстве, о деревне, об отце. Что скажут теперь в нашей захолустной волости, узнав, что сын кузнеца Эндрупа и сын добропорядочного доктора Скулте уехали воевать в красную Испанию? Они так и скажут — в красную Испанию. Доверят ли теперь эти косные мещане, жалкие прихвостни Ульманиса, свои болезни моему отцу? Может, они заставят его отречься от своего сына, предать его проклятью? «Не уступай им, отец, — мысленно умолял я его. — Пусть эти собаки лают. Мы знаем дорогу, и наш караван пойдет вперед. Даже если путь нам преградят непроходимые пустыни, наш караван не остановится. Только не вешай головы, не позорь себя и меня...»
Когда Пендрик разбудил меня, дав тумака в бок, над птицефермой сгущались сумерки. На шоссе приглушенно гудели моторы, и я сообразил, что подошли автобусы, пора отправляться в путь. Безмолвными тенями мы выбирались со двора и скрывались в автобусах. Наша пятерка села последней. Через мгновенье машины мчались по прямой, как стрела, дороге в сторону Средиземного моря. Все сидели на своих местах и молча смотрели вперед, в ветровое стекло шоферской кабины, остальные окна были занавешены. Никто, кроме товарища Жоржа — он был рядом с шофером, — не знал, куда мы едем и когда сойдем. В автобусе стоял полумрак.
Белые лучи фар стелились по синеватому асфальту, выхватывая из темноты дома, деревья, мосты и встречные машины.
Въехали в какой-то город, довольно большой, залитый огнями. Пытались что-то рассмотреть в щели занавесок, но напрасно: скорость была слишком велика, а щели узки. Потом автобусы круто повернули, и скоро городок остался позади. Примерно через час мы выехали на холмистую равнину. Начиналось предгорье Восточных Пиренеев. Холмы все больше разбухали, тянулись в вышину, долины опускались глубже. Теперь уже было совсем темно, только месяц, как таинственный фонарь, подвешенный к прозрачным облакам, струил свой свет на горное плато. Мы осмелели и время от времени, приоткрывая занавески, поглядывали в окна. Все чаще над дорогой повисали отвесные утесы с чахлыми кривыми деревцами, а между выветрившихся камней змеились их крепкие корни. На той стороне долины в лунном свете сияла заснеженная вершина, но она была далеко, еще очень далеко.
Дорога взбиралась в горы, потом, петляя, спускалась в долину и снова карабкалась ввысь по каменистым отрогам. Иной раз казалось, что автобус почти вертикально взмывает вверх, а через мгновенье он стрелой летел вниз, в бездонные пропасти. Захватывало дух — катастрофа, казалось, неминуема, но в последнюю долю секунды — резкий поворот, и автобус, тяжело рыча, продолжал путь.
Мы спустились в просторную и ровную долину. Посреди нее роились огни городка. Дали команду пригнуться к сиденьям. За окнами сверкнул яркий электрический свет. Я