Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Мы расстались в лифте. Когда госпожа Юдина вышла, Пьер озабоченно спросил:

— С вашей женой случилось несчастье?

— Мы отвезли ее в больницу.

— Очень сожалею, — сказал он вежливо. — Она мне понравилась. Она, наверное, очень хорошая.

— Да, Пьер, — ответил я. — Она ждет ребенка.

— Ребенка?! — удивился Пьер. — А я не заметил, что... — Он не докончил, смутился. — У моей сестры Жанны тоже недавно родился ребенок, маленький-маленький, как улиточка.

— Когда-то и мы были такими, — сказал я, и, пожелав друг другу покойной ночи, мы расстались.

Придя в свой номер, я повалился на диван и долго лежал неподвижно, глядя в спальню через открытую дверь. Там, казалось, прошел ураган. На полу валялась подушка. Постель Гиты была в беспорядке, повсюду висели ее вещи. Все было так, как до ухода Гиты в больницу, только самой Гиты не было. У меня не хватило сил встать и прибраться.

...Было уже поздно. Я позвонил в больницу. К телефону подошел дежурный врач.

— Никаких изменений, — сказал он и повесил трубку.

Я снова набрал номер.

— С вами говорит муж пациентки Гиты Юдиной. Скажите, все кончилось?

— О чем вы говорите! — сердито ответил тот же голос. — Мы спасем ее. Мы постараемся спасти. Она сейчас в операционной.

Я онемел, я не мог произнести ни слова. На другом конце повесили трубку. Почему в операционной? Не перепутал ли он? Гита в операционной? Значит, осложнения. Конечно, преждевременные роды всегда связаны с осложнениями, но она выдержит. У нее крепкий организм, она сильная, смелая, она выдержит. Завтра же все пройдет. Только бы поскорей кончалась эта ночь, эта страшная ночь!

Я вышел на балкон и долго бессмысленно глядел на город, в освещенных артериях которого пульсировала жизнь. Потом я подумал, что надо обо всем сообщить Гитиной матери. Я снял трубку, набрал номер. Отозвался усталый голос.

— Это я, Анатол, — сказал я. — Я только что звонил в больницу.

— Ну и что же, что? — забеспокоилась она, и я сообразил, что не нужно было звонить. Дежурный мог перепутать.

— Что же вы замолчали? Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего... ничего особенного, — бормотал я. — Никаких перемен. Все протекает нормально. Простите за беспокойство.

— Хорошо, что позвонили, Анатол, — с облегчением сказала мать. — Я никак не могла уснуть. В голову лезет всякий вздор. Вы тоже поспите, уже поздно. Ложитесь спать, Анатол. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — отозвался я так тихо, что она, наверное, не расслышала. «Идиот! — обругал я себя, бросив трубку. — Зачем нужно было звонить и так глупо обманывать! А что, если в самом деле что-то случилось? Как ты ей завтра посмотришь в глаза? Идиот, какой идиот!..»

Чтобы разогнать тревожные мысли, я решил прибраться в спальне. Я застелил Гитину постель, аккуратно сложил чемоданы, сменил воду в вазах. Розы были совсем свежие, чудесно пахли, а тонкие длинные стебли гвоздик согнулись под тяжестью крупных цветов. «Завтра, — подумал я, — куплю цветы и отнесу Гите в больницу. Может быть, чайные розы? Они не слишком яркие, и аромат у них тонкий. Да, я куплю большой букет чайных роз и отнесу рано утром, как только откроют ворота больницы. Я поеду один, пока мать не проснулась, все разузнаю... Потом вернусь в отель, расскажу ей обо всем, и она будет рада, что все обошлось благополучно».

Я лег на спину, то и дело поглядывая на часы. Время ползло черепашьим шагом, утро медлило, и я наконец заснул. Спал недолго, меня разбудил удивительный сон. С гор неслась лавина. Камни падали на грудь, били по голове, по ногам. Рядом стоял доктор Гибет и, усмехаясь, говорил: «Ведь я предупреждал. Мы всего-навсего маленькие камешки, сорванные и влекомые страшной лавиной. Мы безропотно роем самим себе могилы». Я хотел возразить ему, но не успел. Хотел позвать кого-нибудь на помощь, но язык не ворочался. Наконец мне все-таки удалось крикнуть, и я проснулся. Дверь на балкон была открыта настежь. За башнями собора Нотр-Дам серебристой птицей вставал рассвет.

Я вскочил, бросился к телефону, снял трубку, но так и не решился набрать номер — положил трубку на место. Что-то звякнуло. Не звонит ли кто-то за дверью? Затаив дыхание я прислушался, но звук не повторился. Может, у меня начинались галлюцинации? Я снова снял и снова бросил трубку. Телефон сердито звякнул — только тогда я сообразил, что этот звук и перепугал меня. Нет, я не в силах звонить! Дождусь утра и пойду сам.

Голова была точно свинцом налита. Чтобы разогнать усталость, я встал под душ. Холодная вода хорошо освежала, а когда растерся жесткой льняной простыней, почувствовал себя совсем бодро. Быстро оделся, спустился вниз. Дверь в отеле была еще заперта, швейцар дремал.

— Куда вы так рано? — удивился он, выпуская меня.

Я не ответил. Выбежав на улицу, пешком отправился в больницу. Магазины были закрыты, я завернул на рынок и купил семь чудесных чайных роз. Как-то Гита сказала, что это число приносит ей счастье.

Когда я пришел в больницу, солнце уже висело над крышами, но сторож не хотел меня пускать. И лишь когда я сунул ему в руку крупную бумажку, он отворил ворота. Довольно долго пришлось просидеть в зале ожиданий — шел утренний обход, — а без разрешения профессора меня не хотели пускать.

Как только обход закончился, я зашел к профессору.

— Вы уже знаете? — спросил он устало.

— Я ничего не знаю!

Он удивленно глянул на меня поверх очков в золотой оправе.

— Хм, значит, вы ничего не знаете? — сказал он и протянул мне свою старческую руку. — Поздравляю! У вас родился сын.

— Анатол?

— Не знаю, как звать, но чудесный парнишка. Пока он, правда, слишком мал и хрупок. Но не беда, окрепнет, я думаю. — Я чуть не подпрыгнул от радости, но меня отрезвил серьезный взгляд профессора.

— А вот положение матери очень тяжелое, — после некоторого молчания произнес он.

— Я хочу ее видеть. Как она спала?

— Мы дали ей лекарство, она заснула, — неуверенно ответил профессор. — Ночью я наведывался к ней. Будем надеяться, все обойдется.

— Вы допускаете и другую возможность? — спросил я, замирая от страха.

Профессор устало улыбнулся. Наверное, и он провел бессонную ночь. Он покачал головой и сказал: