Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

— Не согласитесь ли… вы? — сказала она, и молодой мистер Бейтс тотчас поднялся, вечно готовый услужить даме. — И кто-нибудь еще. — Ее взгляд снова скользнул по мистеру Пестриксу, и она выбрала того джентльмена, что сидел справа от нее за обедом.

— И вот что, — обратилась она к хозяину дома. — Можно нам взять вон те латы?..

— О! Великолепная мысль! — воскликнул с одобрением Храпринг Лицер.

§ 6

Брунгильда не считала свою сценку с Ундиной удачной, но сносной она вышла, и публика ей дружно похлопала. Юный Бейтс надел латы и неохотно отпустил жену-оборотня с крепостных стен дивана в руки свирепого Водяного — тот был облачен в основном в странное каминное украшение из лентообразных зеленых водорослей, найденное кем-то в комнате экономки, и вооружен кухонной вилкой-трезубцем оттуда же. Брунгильду в сползающем конусообразном головном уборе из бумаги и кисеи и слегка стилизованном под Средневековье вечернем платье только что изгнали, и она уселась горевать в углу комнаты. Затем пришлось повозиться, вызволяя молодого Бейтса из доспехов; он застрял так, что порой дело казалось безнадежным. Когда Брунгильда вернулась в зрительный зал, уже вовсю шла сцена для буквы Т — загадали, как выяснилось, Тимона[36].

Она уселась на заваленный мягкими подушками подоконник поодаль от всей этой возни, размышляя о тех блестящих высотах, каких могла бы достичь — и не достигла. Определенно, даже сценка с Ундиной могла выйти получше! Самой себе Брунгильда сейчас казалась безынициативной и бесхребетной. Она не сразу осознала, что с Роулендом что-то случилось, но затем всецело забыла о собственных недостатках, поглощенная наблюдением за ним.

Да, с ним определенно что-то случилось. Он перестал походить на того триумфатора, что с блеском сыграл Париса. Его вдруг все стали откровенно игнорировать. Трио сирен ухватилось за новую, куда более трудную добычу — мистера Пестрикса. Они явно вступили в какой-то сговор — и решили «взбаламутить» его по-своему. Они-то думали, что он застенчив, боится их и потому не стоит внимания, а потом вдруг заподозрили, что по некой совершенно непостижимой причине он ни капли в них не заинтересован и скорее скучает… и это все изменило. Мистера Пестрикса нужно было пронять.

Мистера Дворкица они бросили просто и откровенно.

Они сгрудились вокруг мистера Пестрикса и требовали, чтобы он играл с ними. Они добрались до Храпринга Лицера — тот, казалось, был рад, что Дворкица наконец поставили на место, — и Брунгильда слышала, как леди Цитерея настаивает:

— О, он обязан!.. Он не может отказаться.

В конце концов они увели новую жертву.

Плутон в исполнении мистера Пестрикса многим показался лучшей актерской работой вечера. Он сидел, увенчанный царским венцом, на стуле, поставленном на стол, и умудрялся выглядеть так, будто и вправду ненавидит прóклятых (достопочтенную Флоренс Катерхэм, достопочтенного Альфреда Бейтса и леди Дайновер), сладострастно вившихся у его ног, но не удостоенных при этом и быстрым взглядом. Персефона, восседавшая рядом, не могла смягчить ауру сгущенного адского мрака. И когда Меркурий (Теодор Хиксон, эсквайр) в шелковой рубашке и шортах цвета «зефир», с небольшим медным тазиком на голове, с довольно сносным кадуцеем в руках, а также бедекером в красной обложке и билетами от агентства Кука (аплодисменты) появился и грациозно замер на одной ноге, вызывая Персефону на ежегодную вылазку в верхний мир, мрачная усмешка согласия осветила лицо повелителя. Он отмахнулся от ее прощальных объятий, раздраженно показал, что не стоит заставлять Меркурия ждать, изобразил правдоподобное облегчение мужа, провожающего чересчур заботливую супругу, а затем с выражением бесовского садизма, наконец вольный делать все, что вздумается, наклонился вперед, оглянулся через плечо, убедился, что она действительно ушла, и со смаком давно зревшего умысла ткнул скипетром в молодого Бейтса.

— Ой-ой! — среагировал тот.

Затем Плутон, вцепившись себе в лицо жестом небывалой злобы, задумался, что бы такое сделать с двумя проклятыми дамами. Флори подняла взгляд, встретила его полный искренней неприязни взор — и издала совершенно искренний тихий вскрик. Мистер Пестрикс выпрямился, торжествующе улыбнулся публике и расслабился, показывая, что сцена окончена. (Долгие аплодисменты.)

Роуленд аплодировал, заметила Брунгильда. Он хлопал сильно, громче почти всех, но маска холодной иронии вернулась на его выразительное лицо. Казалось, он настроился побыть возвышенным и отстраненным.

Любопытно, с чего бы. Что на него нашло?

Почти ни на миг до конца вечера он не выпадал из ее мыслей и умозрений. Ей было тем легче на нем сосредоточиться, что в своих растерянных усилиях вернуть беглое трио сирен он был исключительно невнимателен к ней. Первым его порывом, заметила она, было угрюмо отстраниться с презрительно-достойным видом: «Если угодно дурачиться с этим нахалом — да и пусть» и так далее, но его ум, она знала, вполне отдавал себе отчет, что байроническому презрению здешний люд, вероятно, не придаст ни малейшего значения. Ему все еще позарез требовалось мозолить глаза молодкам; он намеревался снова попасть в эпицентр их внимания, как только первое впечатление о безучастности Пестрикса сойдет. По одному-двум легким намекам Брунгильда была склонна думать, что ее супруг пытается привлечь либо леди Дайновер либо итальянскую графиню — может, хочет, чтобы они как-то посоперничали за его драгоценное внимание, — но в этом плане, как показалось его жене, он не учел ни молодого Бейтса, ни их хозяина. Затем он принялся тихо очаровывать Цици Паркингтон. Позже из еле заметных жестов и намеков стало ясно, что он, если сможет, хотел бы увести леди Цитерею подальше от ее менее значимых союзниц…

И как-то ему это удалось. Что-то произошло — то ли оброненное полушепотом слово угодило в цель, то ли какой-то зазывный жест сработал. Должно быть, он обратился к ней напрямую, потому что, когда около полуночи следующая шарада (Нерон) закончилась и участники расселись по маленьким столикам, где сидели умученные, но упорные игроки в бридж — из центрального зала им принесли ячменную воду и напитки покрепче, — он и леди Цитерея самым согласованным образом исчезли за дверью в коридоре и появились десять минут спустя со стороны парадного входа — с просветленными лицами.

Они оба вышли на середину сцены.

— Какая, право, удивительнейшая луна! — воскликнула леди Цитерея.

— Просто волшебство какое-то, — добавил Роуленд.

Очевидно, зрелище было и впрямь волшебное, и он хотел, чтобы до всех это дошло. В его осанке проявилось нечто собственническое, властное. Что бы там между этими двумя ни случилось в саду, в его глазах оно не шло в сравнение