Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
§ 3
Шрёдерер с отсутствующим видом слушал мистера Дворкица, излагавшего взгляды на обязанности издателя как создателя славы. Мысль, что его дело — созидать и взращивать славу, чью-то, кроме своей собственной, очевидно, никогда не приходила Шрёдереру в голову. Да и сейчас не шла. Она протекала мимо — и исчезала.
Шрёдерер, будучи человеком практичным, прежде всего думал о своем издательстве. Авторы для него были лишь ингредиентами. Их он использовал только для создания своего узнаваемого стиля. Они каким-то образом восходили к славе, и он им платил, но стоило им начать угасать, как он без колебаний списывал их в утиль. Главная-то задача — напечатать их творения в фирменных лилово-зеленых переплетах с красными и желтыми корешками. Так публика, распознавая эти цветовые маркеры хорошего чтения, перестанет обращать внимание на имена создателей. Люди просто скажут: «Я читаю книги от Шрёдерера», — и тогда-то настанет закат индивидуальности авторов с их особенностями и шармом. Он же сможет нанять толковую женскую рабочую силу по разумным расценкам, чтобы та писала содержимое под его руководством. Когда же лилово-зеленая гамма станет прочно ассоциироваться с его издательством, появится возможность обозначать жанры — будь то эротика, интеллектуальная проза, политические трактаты левой или правой направленности или детективные истории — путем незначительных изменений в дизайне, например добавлением значка: креста, серпа и молота, свастики или какого-то еще символа.
Между тем, пока авторы продаются как авторы, приходится выслушивать такую чушь, какую мелет этот Дворкиц.
Шрёдерер был крупным, массивным мужчиной с обильными вьющимися волосами и широким по западным стандартам лицом. Обыкновенно лицо это было терпеливо-самоуверенным — хотя иногда оживало, если звучало интересное предложение или если требовалось кого-то в чем-то убедить. Тогда он жестикулировал, надвигался на собеседника и слегка брызгал слюной, демонстрируя напористость. Потом, образно говоря, подобрав слюнки, этот человек вдруг снова застывал — этаким истуканом с мордой скучающей и чуть кривой.
После первых приветствий он позволил мистеру Дворкицу продолжать свою речь, а сам занялся маленькой зубочисткой в серебряной оправе. Время от времени он кивал, показывая, что его внимание не целиком сосредоточено во рту.
Отстраненность Шрёдерера несколько обескуражила мистера Дворкица. Он не выдвинул ему требование о создании репутации с той же энергичностью, с какой атаковал мистера Блэтча, но ему удалось-таки изложить свою позицию.
— Ну вот, — сказал он наконец, скорее иссякнув, чем закончив. — Так я это вижу.
— Все неверно, — сказал Шрёдерер, заботливо убирая зубочистку и глядя на мистера Дворкица с поучительным видом. — С моей точки зрения, вы всё поняли неправильно. Все эти дела со славой. Эта система великих людей. Она больше не актуальна. Та эпоха завершена.
Он оперся локтем на стол, а пухлыми красными пальцами стал водить по воздуху так, будто подчеркивал невидимые слова.
— Слава бывает, когда что-то начинается. Адам! После Адама, дорогой мой, сколько угодно людей появилось не хуже него. Но слышим ли мы о них? Адам получил имя первым — Адам, Человек. После этого любой мог быть человеком — это уже ни во что не ставилось. Потом опять: Авраам, Исаак, Иаков — знаменитые евреи, а после них сколько угодно евреев, но уже нет такого шума вокруг них. Авраам, Исаак и Иаков — вот Евреи. То же самое с литературой, точно так же. Скотт, Диккенс, Толстой — у меня в активе есть писатели, что любого из них за пояс заткнут, но все равно они не выделяются. Скотт! Господи! Если бы он принес мне этого своего «Уэверли», я бы сказал ему: иди и сокращай. Сокращай к черту! А остальное сожги. Но о чем это я? Надо первым успеть. Посмотрите хотя бы на генералов в Мировую войну. Думаете, они все были второсортные? Вовсе нет. Просто их было очень много, и то, что они сделали, уже давно сделал кто-то другой… не лучше, но раньше. Что бы сделал Фридрих Великий в Мировую войну, батенька? Ничего великого. Ну или тот же Александр? Да он бы все продул! Литературная слава — это ресурс исчерпаемый. В мире этой славы — всего ничего. И этот пирожок давно уже поделен и роздан.
— Тогда зачем вы вообще рекламируете своих писателей? — сказал мистер Дворкиц.
— Я рекламирую их книги. И не продолжаю рекламировать их после пика продаж. Иногда хотелось бы, но, дорогой мой, это бесполезно. Нет смысла этим заниматься.
— Я с вами не согласен, — сказал мистер Дворкиц после небольшой паузы.
— Если б вы пробыли в издательском деле столько же, сколько я, вы бы… — Шрёдерер отодвинул лицо на краткий миг и, слегка наклонив голову, оглядел мистера Дворкица. — Издательское дело, — снова заговорил он, внезапно приблизив лицо, на сей раз с видом конфиденциальной интимности, и выпятив нижнюю губу, — самое необыкновенное занятие. Вы сейчас издаете не ту или иную книгу — вы издаете список. Список, дорогой мой. — Он потыкал пальцем в воздух, как бы отмечая пункты этого незримого перечня. — Продаете книги не по одной и не по две, а пачками, огромными коробками. Книготорговцу подавай ассортимент. Вот где я вступаю в игру. Мой список — мой боевой фронт. Я просматриваю свой список. Я изучаю список. Мой список — самый сбалансированный список в Лондоне. Мои авторы — команда. Мне все равно, какие авторы появляются нынче: Мильтон, Шекспир, сам Бог и его святая Библия; если их не разместить должным образом в списке, их нельзя будет продать. Только крупные магазины взяли бы небольшую партию, и даже они не повторили бы заказ. Нужно смотреть фактам в лицо, мистер Дворкиц, — прошипел мистер Шрёдерер, обильно меча слюну и барабаня по столу тыльной стороной одной руки. — Лично вы должны смотреть фактам в лицо. Люди читают — почему-то все еще читают, но они читают книги, а не авторов… Взгляните-ка вот на эти мои списки, мистер Дворкиц. Они сбалансированы, как меню. — Он протянул свою печатную продукцию одной большой рукой и шлепнул по ней другой связкой пальцев. — Вот они! Всё по сезону. Для вас — ранний горошек и парниковый виноград. Их нужно уметь добывать. Но я слежу. Выбираю критиков и книжных рецензентов в Лондоне в качестве чтецов моих рукописей. Никаких ярких молодых дам с «культурным уровнем» — у моих чтецов все схвачено на год вперед. Они знают, что именно будет формировать этот чертов «уровень» через год. Вот взять ту же Филис Пельме. Мы ее заприметили. Никто другой ее не разглядел. Теперь она у меня. Я получил ее до того, как она начала