Твоё идеальное чудовище - Филиппа Фелье

Я не могу сказать слова, что застревают в горле. Хочу, но не могу выдавить их из себя.

«Я скучал. Ты нужна мне. Я хочу тебя. Чёрт, как же я хочу тебя, Мышка».

Но вместо этого я сжимаю зубы и прикрываю глаза. Представляя, как буду брать её в первый раз. Медленно, жадно, долго. В этот момент испытываю адскую жажду. Только хочу не пить, а трахать.

Тонкие пальцы скользят по моей коже. Так нежно, что я готов спустить только от этого прикосновения.

Моя одержимость, мой воздух, мой запретный плод – вот кто она для меня. Всё и сразу.

Если бы её не стало… вместо меня остался бы только монстр. Чудовище, уничтожающее всех на своём пути. Те мрази, что посмели прикоснуться к ней. Дор. Тим. Мне было бы плевать на свою жизнь. Я искал бы смерть. И уверен, что нашёл бы её после того, как окрасил весь город в алый.

Я осторожно беру её за запястье. Направляю хрупкую кисть вниз. Провожу её пальцами по ремню. Накрываю уже горячей ладонью своё твёрдое возбуждение. А сам слежу за её реакцией.

Подрагивающие ресницы. Попытка отвести взгляд. Короткая, неуверенная.

Она не убирает руку. Её пальцы инстинктивно сжимаются. Слабо. Еле ощутимо, а я делаю рваный вдох.

Чёрт. Как же тяжело сдерживаться рядом с ней.

– Я хочу, – мой голос хрипнет как от простуды, – чтобы ты представила, как я войду в тебя.

– Кай, – Мышка пытается убрать руку, но я удерживаю. Не сильно. И она подчиняется. Или просто ей нравится трогать меня. Скорее второе.

Её взгляд опускается вниз. На мой напряжённый пресс и ниже.

Краска снова заливает её щёки. Я улыбаюсь.

– Хочешь, подержать его?

– Я… я не…

– Помнишь, какой он на ощупь?

Мышка делает рваный глубокий. Её губы соблазнительно приоткрываются. Изо рта вырывается горячий воздух с еле слышным стоном. Щёки становятся пунцовыми. Пальцы дрожат.

Да, она помнит. Помнит, и ей это нравится.

Ручка двери поворачивается несколько раз. Стук в дверь заставляет Мышку вздрогнуть. А меня сжать челюсти. Кого там черти принесли? Если это снова Тим, я его придушу.

Сдерживая вздох, я поднимаюсь и открываю.

Встречаюсь взглядом с Доком.

Он быстро оценивает мой вид. Бросает взгляд мне через плечо, на Дарину. Цинично хмыкает и выдаёт:

– Здесь клиника, а не притон, Художник.

– Что надо? – сухо спрашиваю я, приподнимая одну бровь.

– Аким очнулся. Я подумал, что ты захочешь навестить… друга.

Кай

Я закрываю дверь перед носом Дока. Успеваю заметить слегка ошарашенный взгляд, который тут же становится ехидным. Возвращаюсь к Мышке.

– Скоро вернусь, – шепчу ей на ухо, и оно тут же краснеет. – И мы продолжим.

– Кай… – шепчет Мышка, отворачиваясь.

Но я успеваю заметить, как она заливается краской. И вдруг понимаю, что мне нравится её дразнить. Нравится её реакция на меня. До дрожи нравится. То, как она реагирует на меня – с ума сводит.

В палату к Кимчи входим вместе с Доком.

– Пациент может говорить, но пациенту положен постельный режим. Обойдёмся без повторов, да? Аким.

Док склоняет голову и смотрит на бледного Кимчи. Ждёт, пока тот закатывает глаза и утвердительно кивает. Только тогда Док бросает на меня взгляд и выходит.

– Хули тут забыл? – первый вопрос, который задаёт мне Аким.

– Я тоже рад тебя видеть в… здравии, – я обвожу его взглядом и хмыкаю, придвигая стул. – Как тебя угораздило?

– Ты серьёзно? На трассе мимо меня промчал со скоростью пули сука. Хуй забил. А теперь вдруг спрашиваешь, как меня угораздило?

Ак выдаёт пару красноречивых эпитетов в мой адрес. А я хмурюсь.

Когда это я проезжал мимо него? Проехал и не заметил?

В памяти мелькает образ: Мышка в моей машине, без сознания. После попытки побега в лесу. Я тогда вообще не в себе был. И да… я видел Ака. Тачка в кювете, носом в снегу. А он, помятый, провожал меня злым негодующим взглядом.

Если бы он не напомнил, я бы и не вспомнил этот момент.

Блядь.

– Так вышло, – пожимаю плечами.

– Так вышло, – передразнивает Аким, и кривится от боли в боку.

А сам задумываюсь. Мог ведь брата потерять.

Младшего.

Сука.

Если бы знал тогда, то первое, что сделал бы – остановился.

Менять уже что-то поздно. А сожалеть о содеянном… или не содеянном, я не привык. Однако внутри неприятно скребёт какое-то незнакомое чувство.

– Жалею, что предупредил тебя о копах в ту ночь, – недовольно бурчит Кимчи. – Надо было, чтобы повязали.

– Да ладно тебе, не злись.

Я хмыкаю и по привычке хлопаю его по плечу. Ким шипит от боли и начинает кашлять.

– Я тебя грохну, – хрипит он между приступов кашля, лицо красное. – Сука.

Упс. Забыл, что он травмирован настолько.

– Договорились, – ухмыляюсь я, переводя всё в шутку. – Только сначала ходить научись заново. Там посмотрим кто кого. И… извини, что тогда не остановился. Теперь всё будет иначе.

Ак хрипло выдыхает, успокаивая кашель. Приподнимает одну бровь.

– Ты что, в монахи подался, Художник? Буддистом стал? Подозрительно добрый. Может ещё предложишь возлюбить ближнего и нюхать цветочки с бабочками?

Буддист?

Я ржу, запрокинув голову. До колик в животе. Умеет Ак шутить, конечно. Я и добрый – понятия несовместимые.

Успокаиваюсь с трудом. Вытираю выступившие от смеха слёзы в уголках глаз.

– Мне всегда нравился твой юмор, Злобная Капустка Кимчи, – я хлопаю себя по колену. – Что там на ферме после того вечера? Ректор зол?

Это важно знать. Потому что если ублюдок Ректор точит на меня зуб, то опасность угрожает не только мне, но и Мышке.

– Злился. Первое время, – кивает Аким. – А потом порадовался. Не любит он подобные сабантуи. А так, неугодные убраны и его руки чисты.

– Ясно,