Твоё идеальное чудовище - Филиппа Фелье

– Я могу выдержать любую боль, – вдруг говорит он тихо. – Но я не могу выдержать твои слёзы. Ты знаешь, почему так? Потому что я не понимаю.

Его рука опускается на мою голову. Не гладит, просто лежит сверху, распространяя тепло с его запахом.

– Всё, что я делал с тобой… Я видел отклик. Реакцию. Химию. Я мог это нарисовать. И контролировать. Но вот это… слёзы. Я не могу исправить. Не знаю, как остановить. А меня раздражает всё, что я не понимаю. Особенно в тебе.

Кай убирает руку и присаживается передо мной, отводя мои руки от лица.

– Перестань, – говорит он, глядя мне в глаза.

В этот момент он не приказывает. Он просит. Искренне. Вот только как не плакать, когда твой брат предатель? Когда я понимаю, что он взял меня с собой как… прикрытие? Или как будущую работницу этой самой «фермы»? Нет, не думаю. Он знает меня. Я бы ни за что…

Я бы ни за что. Да. Но ради него могла бы. Ради него я готова терпеть что угодно. И он это знает.

Горло сдавливает спазмом. Глаза снова наполняются влагой. Я смотрю на Кая сквозь мутную пелену.

– Он, – сглатываю, – предал меня. Подставил. Он… Он… Как он мог?

Мои брови скачут от напряжения. Как и мысли.

Мой Тим не мог поступить так со мной. Да, точно. Его последняя фраза… Он пытался меня защитить. Иначе и быть не может.

– Никто не знал, что всё так обернётся, – без эмоций произносит Кай. – На той вечеринке. Заказ был только на одного. Вы были бы в безопасности. Он не хотел…

Кай проводит рукой по лицу.

– Блядь, я не буду оправдывать его. Все, кто там были – моральные уроды без принципов и совести. Но ты не такая.

Я не такая.

Слова, цепляющие изнутри крючком. Откуда он может знать меня? Он, убийца, похититель и тот… кто покупает мне одежду и выделяет полку для неё. Тот, кто готовит омлет и… делает с моим телом нечто ужасное, но… приятное, чёрт побери.

И если Тим предал меня осознанно, то Кай… Кай честен в своём безумии.

– Откуда ты знаешь? Может, я такая же как Тим… – мои губы дрожат. – Ты ведь не читаешь мысли. Не можешь знать какая я на самом деле.

– Нет. Ты другая…

– Иногда мне кажется, что я такая же как ты…

Он сводит брови к переносице. Его зрачки мечутся между мох глаз.

– Кто ты на самом деле, Кай?

Кай замирает. Его глаза становятся бездонными. Он пытается разгадать меня. Понять, что у меня в голове. Я буквально вижу это в его взгляде. А потом он вздыхает.

– Ты не такая как я, Дарина, – его голос хриплый, но уверенный. – И поэтому ты мне…

Он обрывает себя на полуслове. Хмурится. Его челюсть напрягается, кулаки сжимаются. Он резко смотрит в сторону, будто там, в коридоре, кто-то позвал его. Но здесь никого нет. Никого кроме нас.

Кай

– Поэтому я тебе… что? – неуверенно спрашивает она, вытирая слёзы.

А я не могу облечь в слова то, что полыхает у меня внутри. Сам не понимаю до конца что со мной. Почему отлаженная годами система даёт сбой. Почему мне так важно видеть её улыбку. От чего сердце рвётся на части, когда она плачет.

Я не отвечаю ей. Вместо этого беру её за руку и веду за собой. Не в спальню или мастерскую. А в маленькую подсобку, переделанную под оружейную.

Сажусь на единственный стул, а её сажаю на пол у моих ног. Берусь чистить оружие. Это всегда помогает привести мысли в порядок. Раствор для чистки воняет химической горечью, смешиваясь с запахом её чистых волос. Пахнет моим шампунем и собой. Сладко. Будоражаще.

Моя рука, без спроса, ложится ей на шею. Просто так. Чтобы чувствовать пульс под пальцами. Она замирает.

– Расскажи, как это – в пятнадцать получить на руки двенадцатилетнего пацана, – говорю я. Вопрос звучит почти по-деловому. – Суд, опека, деньги. Как ты всё провернула и не сломалась?

Она всхлипывает и молчит. Её пульс учащается под моей ладонью.

– Не хочешь говорить? Ладно. Тогда я скажу, как это – в семь лет увидеть, как маньяк режет твою мать кухонным ножом. А потом этот же нож поворачивает на тебя.

Шея под моими пальцами дёргается. Она пытается повернуть голову, чтобы посмотреть на меня, но я не даю. Держу. Говорю в пространство перед собой, глядя на разобранный пистолет.

– Он хотел добить. Рассказывал какие-то пиздатые стишки. Но собака у соседей залаяла. Он испугался. Сбежал. А я сидел в тёплой липкой луже и смотрел как кровавые змеи из её живота, расползаются по линолеуму. Хреновое зрелище.

Дарина перестаёт дышать.

– Дальше – веселее.

Я хмыкаю, предаваясь не самым приятным воспоминаниям.

– Меня, сироту, подобрала парочка «добрых самаритян». Богатые. Бездетные. Думал, повезло. Ха. Сначала они сбили меня на своей машине, когда я бежал из детского дома. Думали, убили. Стали закапывать. А я очнулся, – я посмеиваюсь воспоминаниям. – Сюрприз, ублюдки.

Я кладу ствол на стол. Звук металла о дерево отдаётся гулко.

– Вот тут они и обосрались. Потому что, если я заговорю – им конец. Поэтому – срочная операция, лучшие врачи, всё за их счёт. А потом – усыновление. И только потому что я потерял память. Просто отшибло. Подавленные воспоминания. Знаешь, что это такое?

Она кивает. И оборачивается. В её взгляде столько боли. Не её. Моей. Что у меня внутренности сжимает.

– Они хотели, чтобы я молчал. На всякий случай. А «на всякий случай» для них означало – пытаться сломать так, чтобы я никогда не вспомнил. Или не решился сказать.

Мой взор затуманивается мелькающими картинами прошлого. Яркими, будто это было вчера.

– Подвал был мне как дом. Голод. Изоляция. Пытки, которые можно выдать за «несчастный случай» или «строгое воспитание». Они ненавидели меня за то, что я был живым свидетельством их преступления. За то, что я не их кровь. За то,