Твоё идеальное чудовище - Филиппа Фелье

Кай подходит к кухонному острову, за которым я сижу. И ставит тарелки передо мной.

Я беру ложку и уже тянусь к персикам, как он отодвигает от меня обе тарелки. В его глазах при этом вспыхивают озорные огоньки.

– Выбирай, – говорит он, и я замираю.

Опять выбор? Да сколько можно? Я же знаю, что его «выбирай» это всегда отсутствие выбора.

Я вздыхаю.

Не знаю, что это за проверка, но после его предложения выбрать, я беру овсянку. Наверняка с персиками что-то не так.

Погружаю ложку в кашу. Отправляю в рот.

Безвкусная совершенно.

Так в чём же был подвох?

Ладно. Плевать. Главное узнать про Тима.

– Не нравятся персики? – спрашивает он, и я чуть не давлюсь кашей.

Поднимаю на него взгляд. Встречаю смешливые огоньки в синих глазах.

– Сладкие. Мягкие. Напоминают о чём-то нормальном.

Я глотаю безвкусную массу, представляя как с этими персиками было бы сладко.

Он… просто мучает меня. Верно?

– Мне не напоминают, – отвечаю, отправляя в рот ещё одну ложку тёплой овсяной массы.

– Всегда есть воспоминания, – качает он головой. – Запах пирога из духовки. Детство. Глупости.

Я замираю с ложкой на полпути ко рту. Рука предательски вздрагивает.

А в памяти рождаются яркие картинки. Я даже чувствую запах маминого пирога в тот самый последний день, когда её и папы не стало.

Мы вернулись с Тимом со школы домой. В пустой, тёмный дом, где их не было. Ждали. Полночи не спали. Я еле заставила брата поужинать и сделать уроки. Но родители так и не пришли.

Потом позвонила соседка и сказала, что их больше нет. А потом появились они – органы опеки. Нас чуть не разделили тогда. Я с огромным трудом добилась того, чтобы мы оказались в одном детском доме.

А теперь мой похититель напоминает мне о нормальной жизни. Чтобы сделать мне больно? Выбить из колеи?

– Твоё молчание – тоже память, – продолжает Кай.

Он садится напротив. Глаза в глаза.

Я опускаю ложку в тарелку.

– Ты молчишь, потому что когда-то это сработало. Так?

Если он узнает, насколько прав, перестанет мучить меня? Отпустит к брату?

– Потому что тебя не замечали, если ты тихая, – говорит он успокаивающим тоном. – Или наоборот – били за слово?

И то и другое. Много раз. А ещё запирали в тесной и тёмной кладовке за непослушание.

Я прикрываю глаза. Выравниваю дыхание.

– Чего ты добиваешься? – смотрю на него с вызовом.

Он улыбается, а я скрещиваю руки на груди.

Ему же нравится сопротивление. Значит, нужно быть пассивной.

– Делай, что хочешь, – вздыхаю и отворачиваюсь. – Или просто оставь меня в покое.

Его брови ползут вверх.

– Не могу, – он пожимает плечами. – Ты моя. И я хочу знать… какой вкус у твоих воспоминаний.

Горечь, вот какой у них вкус. Боль и горечь. Ничего интересного. Но ему об этом знать не нужно.

Кай берёт чашку с персиками. Подносит ложку с кусочком, облитым густым сиропом к моим губам.

Отворачиваюсь.

– Не заставляй, – голос срывается на шёпот, а глаза начинает щипать. – Пожалуйста.

– Я всего лишь предлагаю, – говорит он ласково. – Выбор за тобой. Овсянка… или персик. Голод… или маленькое удовольствие.

Последние слова звучат как уговоры змея с древа познания. Сладко и вкусно. И.. греховно.

Ложка касается моих губ. Сироп оставляет липкий след.

Я сжимаю губы.

– Хочешь знать, почему я выбрал тебя? – говорит он, убирая ложку.

Я поднимаю на него вопросительный взгляд и прикусываю нижнюю губу. Слизывая следы сиропа. Сладкие и такие вкусные, что горло сводит.

Кай замечает моё движение, ловит меня на маленькой хитрости и улыбается.

Чёрт.

– Потому что в том доме все были уже мертвы. Внутри. Пьяные, обдолбанные, гнилые. Но ты другая. Живая. Испуганная. Настоящая. Смотрела на мир как на место, которое ещё может причинить боль.

Он поднимает ложку с кусочком персика. Но на этот раз к своему рту.

Медленно, глядя мне в глаза, он кладёт этот сладкий кусочек нормальности себе на язык. Жмурится от удовольствия.

– М-м-м. Вкусно.

Он произносит это с таким выражением лица, что по моему телу пробегает дрожь. Я сжимаю ноги, но без белья кажется, что так только сильнее возбуждаю себя.

Кай съедает ещё кусочек. И ещё.

А я глотаю слюни, провожая каждый кусок взглядом. Наблюдая, как движутся его челюсти, как поднимается и опускается кадык, когда он глотает. В этот момент он выглядит как чёртов Эрос, искушающий и возбуждающий совсем не тот аппетит.

– Последний кусочек, – говорит он и берёт персик… пальцами. По ним стекает сироп.

И мне внезапно хочется попробовать эти пальцы на вкус. По рукам пробегают мурашки. Сердце внезапно спотыкается и переворачивается в груди.

Последний кусочек…

Я сглатываю.

Что он сделает? Демонстративно съест его у меня на глазах? Положит в мою тарелку? Что?

Он подносит персик к моим губам. От аромата сводит желудок. Пальцы на руках чуть заметно вздрагивают от желания вцепиться в его руку и съесть этот чёртов персик. Но я отворачиваюсь.

– Съешь – и сегодня я тебя не трону, – говорит он, и я устремляю на него злой взгляд. – Ни одного прикосновения. Откажешься… – его голос становится ниже и теплее, – …и мы продолжим наши маленькие эксперименты.

По моему телу пробегает волна дрожи. Я ненавижу его. Ненавижу! Но больше всего ненавижу себя за то, что готова на эту чёртову сделку. Всё, ради Тима. Узнать о нём важнее еды. В конце концов это всего лишь консервированный персик. И плевать, что есть его придётся из его рук, как зверушке. На всё плевать.

Я придвигаюсь ближе. Грудь касается столешницы и напрягается от трения.

Поэтому я без белья? Чтобы вот так всё чувствовать? Чтобы… заводиться от любых прикосновений, как сейчас?

Кай считывает реакции моего тела. Моё учащённое дыхание. И улыбается,