Твоё безумное чудовище - Кристина Миляева

— Арина, — голос матери, металлический и чёткий, как лезвие ножа для фруктов, разрезал утреннюю тишину, долетев из кухни сквозь ароматы свежезаваренного эспрессо и горячих круассанов. — Иди завтракать. Всё остынет.

Я уже стояла в прихожей, похожей на холл небольшого, но претенциозного отеля — мрамор, хрустальная люстра, зеркало в позолоченной раме, в котором отражалась взволнованная девчонка в слишком нарядном для первого учебного дня платье. Всё это мамино видение «приличного дома». Моё же видение упиралось в розовую кожаную сумку от Chanel, подарок на восемнадцатилетие, которую я сейчас лихорадочно набивала последними мелочами: паспортом, зарядкой, новой помадой оттенка nude, которая, как я надеялась, делала меня старше и серьезнее.

— Я не буду завтракать, — на ходу крикнула я в сторону кухни, стараясь, чтобы голос прозвучал твёрдо, а не визгливо. — Опоздаю!

Это была первая, самая маленькая и самая ежедневная битва за собственное право дышать, как я хочу. Завтрак под присмотром матери всегда напоминал дипломатические переговоры, где каждое движение вилкой анализировалось, а каждое неосторожное слово — разбиралось на составляющие. «Ты похудела? Не надо этих диет. Почему такие тени? Тебе не идёт. Костя звонил вчера, почему не перезвонила?» Костя — сын папиного делового партнёра, эталон «правильного мальчика» с будущим в нефтяной или газовой скважине. Моя персональная обуза.

Не дожидаясь, пока начнётся знакомая, отточенная годами истерика — не крик, нет, мама не кричала никогда, это были ледяные, точные уколы, от которых кровь стыла в жилах, — я рывком открыла тяжёлую дубовую дверь и выскользнула наружу, на палладиум.

Трепетное сентябрьское утро обняло меня тёплым, чуть спёртым воздухом. Осень даже не думала вступать в свои права, лишь где-то на самом краю сознания витал едва уловимый горьковатый запах увядающей листвы, далёкий и нереальный. Третье сентября было похоже на затянувшийся августовский зной — солнце висело в блёклом, выцветшем от жары небе, воздух над асфальтом дрожал, и отовсюду неслось стрекотание последних цикад. Барвиха в этот час дышала ленивой, дорогой жизнью. За высокими заборами у особняков молча дежурили чёрные «Гелендвагены» с тонированными стёклами, из открытых ворот одного из домов выползал, урча низким босиком, низкий серебристый «Астон-Мартин». Мир, отлитый в золоте и стали.

Мой собственный кусочек этой сказки стоял у подъезда, сверкая глянцевым бокам. Розовый «Мини Купер», не просто машина, а манифест. Подарок от отца за поступление в МГИМО. «Пусть дочка ездит с комфортом, но без выпендрежа», — сказал он тогда, а в его глазах читалось: «Пусть все видят, что у неё всё хорошо, но не слишком». Розовый цвет выбрала я сама, наперекор его сдержанному «может, чёрный?». Это был мой бунт в рамках дозволенного. Я нажала на брелок, машина откликнулась весёлым, коротким гудком и мигнула фарами, будто подмигивая. Сев в салон, пахнущий кожей и моей же любимой туалетной водой с нотками груши, я на секунду закрыла глаза. Здесь было моё царство. Здесь играло моё радио, валялись мои сиротские серёжки на полочке, лежала замусоленная книжка стихов Цветаевой, которую я не решалась показать даже подругам.

Завела двигатель, и мягкое рычание наполнило салон. Выруливая с охраняемой территории нашего посёлка и кивая знакомому охраннику Вадиму, я почувствовала привычный, сладкий привкус свободы. Он был всегда с примесью страха — а справлюсь ли, а вдруг что, — но сегодня страх почти не чувствовался. Его перебивало ликующее, подростковое возбуждение. Начинался второй курс. Весь первый я была «той девочкой с водителем», сидела на заднем сиденье папиного мерседеса, пока Сергей Петрович, молчаливый и непроницаемый, отвозил меня к метро. Это было унизительно. Как будто я не взрослая, не самостоятельная, а кукла, которую перевозят с места на место. Теперь же я сама рассекала по загруженным столичным дорогам на своей розовой малышке, сама проклинала пробки на Садовом, и сама выбирала, куда свернуть.

Включила радио — гремел какой-то зажигательный поп-хит. Я подпевала, отбивая ритм пальцами по рулю, ловя своё отражение в зеркале заднего вида: разлетающиеся светлые волосы, чуть слишком яркие из-за волнения глаза, упрямо поджатые губы. Восемнадцать. Казалось, весь мир должен лежать у моих ног, но пока что он лежал за окном автомобиля — шумный, бешеный, чуждый и бесконечно манящий. МГИМО было моим пропуском в этот мир, тем единственным, что я выбрала сама, отстояла в тихой, но ожесточённой войне с родителями, мечтавшими о «более прикладном» экономическом факультете где-нибудь в Вышке. Международные отношения, политология, языки — вот что гнало кровь быстрее по жилам. Вот где я чувствовала себя на своём месте, а не просто дочерью успешного строительного магната Артёма Соколова.

Пробка на Ленинском проспекте заставила замедлиться. Я наблюдала, как люди спешат на работу, как снуют курьеры, как старушка у метро продаёт астры. Их жизнь казалась такой простой и такой сложной одновременно. У меня же всё было распланировано: учёба, затем, возможно, стажировка в какой-нибудь иностранной компании, которую подберёт папа, замужество за «достойным» молодым человеком вроде Кости… Мысль застряла в горле комом. Нет. Не сейчас. Сегодня я была просто студенткой Ариной, с лёгким макияжем, новым платьем и безумным желанием, чтобы этот день никогда не кончался.

Мой телефон завибрировал в сумке. Мама. Я проигнорировала. Затем пришло сообщение: «Вечером жду дома. Обсудим твои планы на семестр». Без смайлика. Точка. Это был не просьба, а приказ.

Я вздохнула, глядя на бесконечную ленту машин впереди. Моя розовая свобода оказалась в стальной ловушке. Но всё равно это была моя ловушка. Моя машина, моя музыка, мой путь. Набравшись смелости, я прибавила громкости, и салон наполнился мощными гитарными риффами. Сегодня будет хороший день. Должен был быть.

Пока я стояла, разглядывая витрину огромного книжного, где на самом видном месте красовался монументальный труд какого-то политолога, мой взгляд поймал отражение в боковом стекле. Не своё. Напротив, в соседней полосе, в такой же пробке, стоял чёрный внедорожник. Не гламурный «Гелендваген», а что-то более брутальное, похожее на «Тойоту Ленд Крузер», но переделанную, с дополнительными фарами на крыше и колёсами, на которых, казалось, не страшна никакая бездорожье. Стекла были тонированы почти чёрным, но водительское слегка приоткрыто. И там, в этой узкой щели, я увидела профиль. Мужской. Резкий, с чёткой линией скулы, тёмными волосами, коротко стриженными. Он что-то говорил, вероятно, по телефону, и его лицо казалось сосредоточенным и… жёстким.