Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

— И что взамен? — спросил я прямо.

— Да слушай, я тебя умоляю, — отмахнулся Сабуров. — Ватага — дело добровольное, особенно для дворян. Захочешь — как-нибудь со мной на разведку скатаешься, ежели засидишься в своём Днище. А не захочешь — так и сиди здесь с Ерофеичем своим, самогон потребляй да травницу свою на сеновале…

Он поймал мой взгляд и осёкся.

— Да ладно тебе, шучу я, — поспешно добавил он. — Да только видел, как она на тебя смотрит. Дело молодое, хе-хе. Ну что, Дубравин, решайся!

Я, не мигая, уставился на Сабурова:

— Какой у тебя интерес в этом всем?

— Мой? Да простой! Сущая безделица… Пятьдесят процентов мне и ватаге от той суммы, что у исправника выторгую. Пятьдесят — тебе.

Я аж закашлялся от такой наглости.

— Сабуров, ты охренел? Орду, между прочим, я с мужиками изничтожил! Твоя ватага подъехала к шапочному разбору! Хоть и помогла знатно, не без этого.

— Ну, к шапочному — значит, к шапочному, — будто бы даже немного обиделся Сабуров.

— Иди тогда к исправнику сам. Расскажи ему, как ты со своими мужиками героически орду в полторы тысячи голов положил. Даст тебе пороху бочонок, досок телегу, да от государя благодарность устную. И гуляй, Саша. Без вопросов.

Он замолчал, давая мне время подумать. И, чёрт бы его побрал, он был прав. Без ватаги, без бумаги, без Сабурова с его связями и его репутацией — я получу от казны фигу с маслом. А с ватагой — звонкую монету за каждую голову. Полторы тысячи голов. Даже при дележе пополам — это деньги, на которые можно восстановить деревню и вооружить её так, что никакая орда больше не подойдёт…

— Дьявол ты, Сабуров, — сказал я. — Кого угодно искусишь. Договор хоть не кровью подписывать?

— Нет, — Сабуров ухмыльнулся. — Пером. А вот обмыть можно. Крымское-то у тебя и правда ещё осталось?

— А тебе можно? — я посмотрел на него, прищурившись.

— А ты поди, вон, у дохтура моего спроси, — хохотнул он. — Хотя нет, не иди. Тогда точно тебя до утра не дождусь. Да что ты как маленький, Дубравин? Вино — оно завсегда можно. Особливо учитывая, кто, с кем, когда и в меру ль его пьёт. А мы с тобой все условия соблюдём, как здравомыслящие.

Я хмыкнул, поднялся и полез в сервант. Вина, насколько я помню, оставалось немного. Бутылка, может, две, если поискать хорошо… Да впрочем, чего жадничать? Если всё выгорит, я себе ещё пару ящиков позволю, даже расходов не заметив.

— Ну, за нового ватажника! — провозгласил Сабуров, подняв бокал.

Я лишь вздохнул и отсалютовал в ответ.

Надеюсь, я не пожалею об этом решении…

Засиделись мы с Сабуровым допоздна.

Со здравомыслием и умеренностью, о которых Дмитрий Александрович так убедительно рассуждал, вышло… Ну, скажем так, не очень. Если откровенно — совсем не вышло. Обе бутылки крымского мы приговорили ещё до полуночи, а потом Сабуров обнаружил в серванте бутыль Настасьиного одуванчикового, которую я прятал на чёрный день, — и чёрный день, по его мнению, настал.

Одуванчиковое привело Сабурова в полнейший восторг. Он причмокивал, закатывал глаза, нюхал бокал и снова причмокивал, а потом начал требовать, чтобы я продал ему то ли вино, то ли Настасью — к третьему бокалу разобрать было уже решительно невозможно.

— Продай, Дубравин! — вещал он, размахивая бокалом. — Назови цену! Такой нектар! Такое сокровище! Я на коленях готов стоять!

— Товар штучный, — возразил я. — Не продаётся.

И это тоже, к слову, получилось двусмысленно — то ли о вине речь, то ли о Настасье. Сабуров это, разумеется, заметил и заржал так, что в окне задребезжали стёкла. Пришлось на него рыкнуть, после чего он переключился на сигары и принялся рассказывать о своих кавказских подвигах, половина из которых, подозреваю, была выдумана на ходу, а вторая — приукрашена до полной неузнаваемости.

Впрочем, рассказчик он был отменный, и слушал я его с удовольствием. Потому что после всего, что случилось за последние дни, посидеть с живым человеком, выпить вина и послушать байки, было именно тем, чего мне отчаянно не хватало.

Разошлись мы далеко за полночь, провонявшие сигарным дымом насквозь и максимально довольные друг другом. Сабуров, шатаясь, побрёл в отведённую ему комнату, а я рухнул на кровать и уснул, не раздеваясь.

* * *

Утро выдалось хмурым. Небо опять затянуло серым, заморосил мелкий дождик, а голова у меня гудела так, будто ею в набат били. «В меру посидим», ага. Посидели… Впрочем, тяжёлая голова и лёгкое похмелье праздности не оправдывали, потому я встал, умылся, и, сунув в карман терцероль и прицепив саблю, вышел из дома.

По Настасьиному совету камень следовало спрятать. Далеко, надёжно, чтобы не нашли ни люди, ни мертвяки, и откладывать это дело не стоило. Я обернул его в бумагу с символами, которую дала девушка, засунул в деревянную шкатулку из дедова кабинета и отправился в лес, за варницу — туда, куда вряд ли кто-нибудь вообще сунется.

Место я выбрал под корнями старого вяза, на самом краю оврага. Выкопал яму в полтора аршина глубиной — земля после дождей была мягкая, податливая, — опустил шкатулку, засыпал, притоптал, да забросал прошлогодней листвой. И постоял, прислушиваясь к ощущениям.

Камень молчал. Ни тепла, ни пульсации, ни привычного ощущения силы. Бумага работала — или камень просто сам решил не отсвечивать, что для него, впрочем, было очень нехарактерно.

А мне без камня было… пусто. Как без зуба — языком щупаешь дырку, и каждый раз удивляешься, что там ничего нет. Я поймал себя на мысли, что очень хочу выкопать его и снова повесить на шею, но тут же одёрнул себя. Настасья права. Камень привлекает внимание, а внимание — это последнее, что мне сейчас было нужно. Что от людей, что от мертвяков.

Вернувшись в деревню, я едва не столкнулся с Ерофеичем. Тот налетел на меня, выскочив из-за угла как ошпаренный, взъерошенный, красный и с выпученными глазами.

— Барин! Барин, там, там!..

У меня ёкнуло в груди, и я машинально положил руку на эфес сабли.

Опять мертвяки? Не может быть, мы же проверили всё, каждую избу, каждый подвал…

— Чего — там? Да говори давай, голова соломенная, не трясись!

— Исправник приехал, Ляксандр Ляксеич! С урядниками!

Я медленно выдохнул и убрал руку с сабли.

Визита исправника я, конечно, не ожидал, но рано или поздно это должно было случиться. Особенно —