Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

Ни кадетский корпус, ни петербургские балы, ни даже ссылка в родовое поместье, кишащее нежитью, не подразумевали того, что однажды я буду стоять посреди поля, заваленного полуразложившимися трупами, и слушать, как урядник монотонно диктует писарю:

— Мертвяк обыкновенный. Мужеского полу. Одна штука.

Приставленный к нам в помощь крестьянин переворачивал вилами тело, урядник наклонялся, оглядывал и кивал писарю. Тот, зажимая нос левой рукой, правой скрипел пером по бумаге.

— Мертвяк обыкновенный. Женского полу. Одна штука.

Следующий. Ещё следующий. И ещё. Вонь стояла такая, что даже мужики, привычные ко всему, морщились, а я дышал ртом и старался не смотреть на то, что делают вилы с телами, пролежавшими под солнцем два с лишним дня.

— Мертвяк обыкновенный. Мужеского полу. Одна штука…

— Э-э-э, постой, братец! — возмутился Сабуров, шагнув вперёд и ткнув пальцем в тело, которое крестьянин только что перевернул. — Да какой же он обыкновенный? Ты посмотри! Он же откормленный! Вон, кость на затылке наросла, и руки в лапы превращаться начали!

Урядник — здоровенный мужик с равнодушным лицом, — покосился на тело, потом на Сабурова.

— Ничего не знаю. Размеры обыкновенные — значит, обыкновенный. Откормленными таких записывать не велено. Не дорос.

— Да как же «не дорос»? — Сабуров покраснел. — Ты на когти-то глянь! На загривок! Это, по-твоему, обыкновенный?

— Обыкновенный, — невозмутимо повторил урядник. — Пиши, — кивнул он писарю. — Обыкновенный. Мужеского полу.

— Да что ж ты творишь-то, окаянный? — возмутился Сабуров. — Может и этот, по твоему разумению, обыкновенный?

Он в сердцах схватил вилы у крестьянина и перевернул следующее тело — здоровенную тушу, которой до превращения в полноценного костяного стража оставалось совсем чуть-чуть. Хитиновые пластины на загривке, раздутые плечи, когти с пол-ладони…

Писарь глянул и согнулся пополам — его вывернуло прямо на сапоги урядника, который отступил на шаг, посмотрел на свою обувь и недовольно поморщился.

— Вот этот — откормленный, — невозмутимо констатировал урядник, дождавшись, пока писарь отплюётся. — Одна штука. Пол… — он нагнулся и снова поморщился. — Неизвестный. Захар, загляни-ка ему промеж лапами… Ага. Мужеский. Пиши, давай! Потом блевать будешь.

Писарь, позеленевший и дрожащий, вытер рот рукавом и снова взялся за перо.

— Ну у вас и классификация! — недовольно буркнул Сабуров, возвращая вилы крестьянину.

— А чем она тебе не нравится? — Щукин, стоявший чуть поодаль с платком у носа, повернулся к нему.

— Да больно уж она… разорительная!

— Ну, это кому как, мил друг, — хмыкнул исправник. — Кому как.

Я стоял, слушал и мысленно подсчитывал убытки. Судя по реакции Сабурова, каждый мертвяк, записанный как «обыкновенный» вместо «откормленного», — это разница в выплате. Но спорить с урядником, вооружённым казённой инструкцией и каменным равнодушием, было бесполезно. Ну ладно. Не качеством, так количеством возьмём, что тут уж поделаешь?

Провозились мы до вечера. Мертвяков оказалось тысяча триста с хвостиком. Из них «откормленных», по урядниковой классификации, — сорок два. Сабуров торговался за каждую тушу, как цыган на ярмарке, и к вечеру охрип так, что мог только невыразительно сипеть.

Под конец мы отвели исправника в лес, на поляну. Урядники, до сих пор невозмутимые, при виде упокоенных костяных стражей заметно притихли. Один потрогал хитиновую пластину на загривке, покачал головой и отступил на шаг.

— Это чего такое? — спросил он у Сабурова.

— Стражи водителя, — ответил тот. — Охрана, так сказать. Личная гвардия.

Урядник присвистнул и больше ничего не трогал. И даже не попытался записать стражей, как «мертвяков обыкновенных». Проняло, наконец.

А вот с водителем вышла заминка.

Обгоревшая, почерневшая телега с провалившимся дном стояла на поляне там, где я её оставил. В ней — то, что осталось от водителя: обугленная масса, в которой с трудом угадывались контуры тела. Хитин оплавился и слился с обгоревшей плотью, а огромная голова представляла собой чёрный ком непонятной формы. Щукин долго смотрел на это, потом повернулся к Сабурову.

— И это та тварь, за которую ты с меня сто рублей содрать хочешь? Да тут же не понять ничего! Может, ты тут лошадь спалил или корову, а с меня деньги требуешь!

— Да побойся бога, Антон Владимирович! — Сабуров схватил вилы, запрыгнул в жалобно затрещавшую под его весом телегу, поддел обгоревшую башку и показал её исправнику. — Да ты посмотри сюда, посмотри! Это тебе корова, что ли? Да когда я тебя вообще обманывал?

Писаря за спиной снова вывернуло.

— Тебе все случаи перечислить, или те, где ты лишь слегка преувеличивал, не упоминать? — Щукин скрестил руки на груди.

— Да тебе всё преувеличения, что ни расскажи! — не сдавался Сабуров, размахивая вилами. — А ты поезжай со мной в дозор в следующий раз, да сам посмотри, как оно! Скажешь ещё, что преуменьшаю!

— Ой, да ну тебя! — отмахнулся Щукин. — Ладно. Вроде со всеми закончили. Пойдёмте куда-нибудь под крышу. Не на поляне же итоги подбивать. Да и поесть теперь уж можно…

За спиной раздался характерный звук — писаря выворачивало в третий раз.

— Молодой ещё, зелёный, — пожал плечами урядник, — Ничего. Наберётся опыту.

— Может, и выпьем слегка? — прищурился Сабуров. — Для, так сказать, дезинфекции?

— Можно и выпить, — согласился Щукин.

Я задумался. Так, а чем угощать уважаемых гостей? Крымское кончилось ещё вчера, одуванчиковое, как я сам сказал Сабурову, и вовсе продукт штучный, а поить исправника свекольным пойлом — это примерно как на приёме у губернатора подать щи в лохани. Нехорошо. И что ж теперь делать?

Сабуров, судя по всему, прочитал мои мысли, потому что поотстал от исправника и спросил, поравнявшись со мной, вполголоса:

— Слушай, Дубравин, а где моё всё имущество? Сумки седельные, вот это вот всё?

— Да на конюшне, наверное, лежат, где им ещё быть? — я пожал плечами. — А что?

— Да надо бы мне кое-чего забрать оттуда…

Я подумал и остановил пробегавшего мимо Прошку.

— Сейчас пойдёшь на конюшню и найдёшь там седельные сумки его благородия. Принеси оттуда… Что принести-то? — я повернулся к Сабурову.

Тот выудил из кармана монетку, сунул мальчишке и потрепал его по голове.

— Мальчик, водочки нам принеси. Мы мертвяков считать идём, — проговорил он проникновенно.

Прошка кивнул, сунул монету в рот и стремглав унёсся по улице. А я вздохнул, посмотрел на гостей и повёл их к избе Ерофеича.

То-то Марфа обрадуется…

В избе Ерофеича было жарко натоплено, пахло грибами и свежим хлебом — Марфа расстаралась несмотря на своё очевидное неудовольствие количеством незваных гостей.

На столе стояли миски с солёными груздями, крынка со сметаной и краюха хлеба. Сабуров, крайне довольный собой, водрузил на стол две бутылки с водкой, принесённые Прошкой, и