Провал - Роман Воскресенский

Громов передумал за сутки до назначенного срока — не импульсивно, а тем взвешенным способом, каким пересматривал любое решение, если появлялись новые аргументы в пользу пересмотра.

— Идём сегодня, — сказал он, входя в портальный зал, где Архон уже вывел на проекцию параметры энергобаланса. — Не послезавтра.

— Энергия не восстановлена до безопасного уровня, — сказал Архон. — Расчётный порог достигается через тридцать один час, не раньше.

— Один переход, — сказал Громов. — Туда. Пять минут. Обратно. Не полноценная экспедиция — разведка. Мне нужно увидеть это своими глазами, прежде чем планировать что-то серьёзнее.

Пауза Архона длилась 1,2 секунды — Громов отсчитал их машинально, тем же способом, каким отсчитывал любую паузу собеседника за последние недели.

— Принято, — сказал Архон. — Ограничение: восемь минут максимум с учётом текущего резерва. При возвращении превышение создаст риск незакрытия канала.

Рогов, стоявший у входа в зал, не спешил соглашаться.

— Может, лучше в резерв, — сказал он, — а не в пятиминутную прогулку.

— Не прогулка, — сказал Громов. — Там ресурсы, в которых нуждается сам реактор. Чем раньше узнаем, что есть и где, тем раньше база перестанет сидеть на голодном пайке. Разведка окупит себя быстрее, чем экономия.

Рогов коротко кивнул, принимая аргумент, и подошёл ближе.

— Я остаюсь, — сказал он.

— Уверен? — спросил Громов, хотя уже знал ответ по одной интонации.

— Кто-то должен быть здесь, — сказал Рогов. — Не трусость, если ты об этом думаешь. Тактика. Если с порталом что-то пойдёт не так на той стороне, лучше, чтобы на этой стороне оставался человек, способный принять решение, а не только голос без тела, при всём уважении.

— Не воспринято как оскорбление, — вставил Архон.

Рогов хмыкнул, не отрывая взгляда от Громова.

— Если не вернётесь через час, — спросил он, — что делаю?

— Ждать, — сказал Архон. — Больше ничего нельзя сделать при текущем уровне технологий связи. Активный поиск через портал без точных координат объекта на планете невозможен.

— Отлично, — сказал Рогов, и в этом единственном слове было столько сухого смирения перед обстоятельствами, которые невозможно было исправить силой воли, сколько Громов уже привык слышать от него в подобных ситуациях.

Марина появилась в зале с рюкзаком за плечами — тем же полевым рюкзаком, с которым спускалась в боковой ход неделями раньше, — и Громов, увидев его, не сдержал короткого взгляда, достаточно красноречивого, чтобы не требовать слов.

— Пять минут, — сказал он.

— Я знаю, — сказала Марина, но рюкзак сняла и опустила на пол рядом со входом в зал, не споря, просто признавая логику раньше, чем он успел бы её озвучить полностью. Геологический рефлекс требовал снаряжения для любого выхода в неизвестность. Здравый смысл подсказывал, что восемь минут на новой планете не оставляют времени для полноценного отбора образцов.

— Термощуп возьму, — сказала она, доставая компактный прибор из кармана куртки. — Это не займёт места и не займёт времени.

Громов не стал возражать — прибор действительно не создавал проблемы, а данные о температуре чужого мира стоили той секунды, что потребовалась бы для замера.

Портал на этот раз формировался иначе — Громов почувствовал разницу с первых секунд концентрации, тяжесть, которой не было накануне при переходе на поверхность Урала, будто канал, который предстояло открыть, требовал не просто согласия, а согласия, помноженного на расстояние, немыслимое для человеческого воображения.

— Дальность иная, — подтвердил Архон, не дожидаясь вопроса. — Энергозатраты кратно выше перехода на поверхность. Восемь минут — не рекомендация, а жёсткий предел, дальше которого резерв не гарантирует стабильного закрытия канала.

— Принял, — сказал Громов.

Портал сформировался медленнее вчерашнего — не восемь секунд, а почти минута, — но результат оказался тем же: ровное, стабильное окно в пространстве, за которым не было видно ничего, кроме света, слишком яркого и слишком тёплого для голубоватого сияния Цитадели.

Они вошли вместе, плечом к плечу, тем же движением, каким входят в незнакомое здание, не зная, что ждёт за порогом.

Планета встретила их светом сразу двух солнц.

Одно висело высоко, почти в зените, — яркое, жёлтое, узнаваемое, если бы не соседство со вторым: огромным, оранжевым, низко нависшим над горизонтом, занимающим собой добрую четверть неба, тем масштабом, который человеческий мозг отказывался сразу принять как реальность, а не оптическую иллюзию. Свет от обоих смешивался в воздухе неровно, отбрасывая двойные тени от каждого стебля травы под ногами, и Громов на секунду замер, пытаясь разложить эту двойственность освещения на составляющие тем же аналитическим способом, каким раскладывал любую новую вводную, — и не смог. Некоторые вещи не поддавались разложению, только созерцанию.

Он машинально отметил тактические детали, которые продолжал считывать даже здесь, за миллионы километров от привычной земной логики опасности: открытое пространство, ограниченная видимость за счёт высокой травы, отсутствие естественных укрытий в непосредственной близости от портала. Разведчик в нём не выключался никогда, даже посреди зрелища, которое затмевало любую прежде виденную им картину.

Воздух был тёплым и приятным — совсем не таким, как вчера утром в морозном ельнике. Громов оценил температуру примерно в двадцать четыре градуса. А запах… Он упорно напоминал хвою, но с какой-то сладостью и явной цветочной примесью — настолько слитной, что выделить отдельные ноты не удавалось. Где-то в этом запахе угадывался ещё один слой — минеральный, чуть металлический, напоминающий запах после грозы, хотя небо над обоими солнцами оставалось совершенно ясным.

Трава доходила до колена — сине-зелёная, с металлическим отливом там, где на неё падал прямой свет ближнего солнца. Она колыхалась на ветру лёгкими волнами, и на мгновение Громову вспомнилась рожь на бескрайних полях средней полосы России. Но неподходящий, чуждый цвет прерывал волну ностальгии раньше, чем она успевала сложиться в цельное чувство. Он присел на корточки, коснулся ладонью нескольких стеблей — прохладные, чуть более плотные на ощупь, чем земная трава, с лёгкой восковой поверхностью, которая, вероятно, защищала растение от избыточного излучения двух солнц одновременно.

Горизонт был фиолетовым. Не закатный розовато-фиолетовый, привычный для земных сумерек, а глубокий и насыщенный оттенок. Казалось, местная атмосфера рассеивала свет иначе, — небо приобретало цвет, для которого в языке людей не нашлось устоявшегося названия.

Марина сделала шаг вперёд, вглубь травы, и остановилась.

Она обернулась.

За её спиной висел светящийся прямоугольник портала. Сквозь него отчётливо виднелся портальный зал Цитадели: тот же голубоватый свет, те же три арки. У входа стоял Рогов и наблюдал за ними с той стороны, он готов был