Последний танец - Ольга Ружникова

— Я не это имел в виду! — глаза Эдингема сверкнули. — Они уже гниют заживо. И не видят этого…

Да. Каждый раз, когда ты убиваешь невиновного, а уж тем более — ребенка, часть твоей души необратимо гниет. Вот только ты этого уже не увидишь. Как невозможно самому у себя определить жар. Потому что твои руки — так же горячи, как и лоб.

А самое жуткое, что эти честно считают, что исполняют волю не только нынешнего короля, но еще и Творца — милосердного и справедливого. Хотя никакой Творец из Светлого Ирия к ним не спускался и подобных распоряжений никогда не отдавал.

Станет он даже лишний раз смотреть в сторону подобной дряни, как же! У него-то выбор есть…

А Элгэ опять забывает, что Алана уже принял Осенний Табор. И слишком многое для него изменил. И в нем.

— Давай, — какая-то желтолицая старуха вкладывает камень в руку мальчишки лет семи, тот отчаянно трясет головой. — Давай! Трус!.. Не смей расти трусом и подлецом! Ты что, ненавидишь своих мать и отца? Меня ненавидишь? Короля? Творца нашего — милосердного и справедливого? Кидай!

Стражу Элгэ заметила тоже. Как и трех леонардитов. Но если монахи усердно благословляли толпу на площади, то солдаты не вмешивались. Просто охраняли всё это. Сами не участвовали.

У этих не блестит никаких масляных глаз. Но и спасать они никого не собираются. Во всяком случае, не жертв.

Наконец-то столб! Элгэ выдернула ребенка у неопределенных лет бабы, тащившей его за ноги к костру. Саму бабу отшвырнула в сторону.

Повезло, что ребенок еще не пострадал, иначе…

Иначе Элгэ толкнула бы в огонь саму злобную бабу.

— Мама! — мальчишка сунулся к матери.

Октавиан отшвырнул здоровяка ударом в челюсть, Симеон и Анастас его прикрывают, третий уже отвязывает девушку.

Та крепко стиснула ребенка, очередной камень свистнул мимо ее виска.

— Назад! — прорычала Элгэ, вскидывая пистолет. — Первого же — пристрелю на месте. Плевать — мужик или баба.

— Не вмешиваться! — рявкнул наконец-то отмерший предводитель стражи в сторону Элгэ. — Деревенские сами творят правосудие.

— Что они творят? — Элгэ видит сейчас вокруг не лица, а плесень. Быстро расползающуюся во все стороны гниль. И откуда-то издалека доносится еще плохо различимое шипение.

— Я — капитан Алан Эдингем! — заорал Алан. — Прекратить!

— А я — капитан Джонатан Уотерс! — еще громче рявкнул немолодой уже вояка. — И у меня приказ Его Величества Императора. В сторону, капитан, или вы — предатель Короны! Эта женщина нарушила Указ Императора. И оскорбила священные устои Творца — милосердного и справедливого.

А самого Творца, конечно же, как обычно — никто даже не спросил. Кто именно из присутствующих тут его оскорбляет.

— Это мать незаконного ребенка! — яростно орет толпа. — Бей их!

— Бей потаскуху! — расплывшаяся бабища вдвое шире Элгэ прет на них. — Отродье — свиньям!

— В огонь! — ревет какой-то раскосмаченный седобородый дед. — В огонь выблудыша!

Ни у Октавиана, ни у Алана не поднялась рука. У мирных арсениитов — тем более.

Может, это и правильно. Такую грань переходить опасно.

Но Элгэ Илладэн — такая же женщина.

Нет. Будем надеяться, что как раз такой она не станет никогда.

— Бей их! Бей распутников! Бей предателей Короны и Творца!

Алан, не колеблясь, разрядил пистолет прямо в лицо ближайшему здоровяку. Жаль, ребенку придется на это смотреть, но деваться некуда.

Толпа ахнула, отхлынув назад.

А вот стража теперь явно намерена вмешаться. А их тут больше десятка.

Всего-то — больше десятка.

— Я — ваша королева, — громко отчеканила Элгэ. — И я приказываю вам отпустить эту женщину и ее ребенка.

— Ваше Величество, — предводитель ее даже узнал, — вы должны немедленно сдаться и вернуться на суд вашего законного мужа. Ваше поведение нарушает закон и оскорбляет…

— Я знаю законы, — отчетливо произнесла Элгэ. — Настоящие, прежние. Я их читала.

— Как ты смеешь объявлять себя грамотной! — взвыл ближайший леонардит. — Женщина, посмевшая оскорбить взгляд Творца оружием и мужской одеждой! Жена, пошедшая против мужа!..

Замолчал. Пуля заставила. Алан остался без второго пистолета.

— Он был уже совсем гнилым, — объяснил он свой поступок.

— И оскорблял взор и слух Творца, — поддержал его Октавиан.

— Не мы первые начали убивать монахов, — извиниться перед арсениитами Элгэ всё же сочла нужным.

Бой — это просто танец. С Табором, без Табора, с Девой-Смертью за плечом или без нее — это всё еще ты, Элгэ Илладэн.

Заплутавшая в чужом безумии.

Но если ты не можешь спасти всех — спаси, кого получится. Прямо сейчас.

Танцуй, илладийка.

— Чтица! — взвыли в толпе еще громче. — Это грязная чтица!.. Порождение Темного и змей его!

Их — шестеро против пятнадцати солдат, уже двух монахов и целой толпы вооруженных камнями селян.

— Святой Арсений, — шепчет брат Ириней, — прости нас. Но мы должны спасти невинное дитя.

И крепче стиснул рукоять пистолета.

Где-то за спиной, обреченно шелестя, опускается на утоптанную землю последний кленовый лист с дерева на край площади.

Глава сорок вторая.

Эвитан, Южная Ланцуа.

Рыжий всполох рябинового костра, ошалевшие крики взбесившихся селян, растворившийся в пустоте выстрел предводителя стражи. Он грянул… и исчез. Будто в круге, очерченном огнем осенней рябины, пулям и пороху не место. Не их тут место, не их время. Здесь остались лишь огонь и чистая сталь.

И даже неважно, откуда здесь взялись рябиновые дрова, ведь костер местные зажгли явно из каких-то других — тех, что не жаль. И откуда заплясали вихри золотых, багряных, с прозеленью листьев, если в этом селении они уже давно опали?

Табор еще не вернулся, ему пока не время, и луна на небесах не заняла место хмурых серых облаков. Но Элгэ и без всего этого ощущает, как за спиной вьется на осеннем ветру огненный плащ. А на голову слабым шелестом возвратилась острозубчатая кленовая корона.

Она отныне и везде — Осенняя Королева. Хоть со свитой из-за Грани, хоть без. И