Провал - Роман Воскресенский

— Носитель, — сказал Архон, едва они вошли в зал регенерации. — Связь с Роговым установлена?

— Да, — сказал Громов, снимая рюкзак и опуская его на пол с глухим стуком.

— Он приедет?

— Через двое суток.

Пауза.

— Как вы можете быть уверены? — спросил Архон, и в вопросе не было сомнения в компетентности Громова, — только искренняя потребность понять механизм, стоящий за уверенностью.

Как объяснить машине то, что не требовало объяснения для человека, — пятнадцать лет совместной работы, за которые слово Рогова ни разу не разошлось с делом, даже когда цена слова была выше любой разумной осторожности.

— Он будет.

— Вероятность подтверждения словесного обязательства при отсутствии формальных гарантий составляет, согласно статистике человеческого поведения в моих архивах…

— Архон, — сказал Громов.

— Да?

— Сто процентов.

Пауза, на этот раз длиннее обычной.

— Принято, — сказал Архон. В этом коротком слове ощущалось нечто такое, будто машина внесла новую переменную в модель человеческого доверия: она не до конца укладывалась в прежние расчёты, — но была принята без дальнейших возражений…

— То есть мы просто ждём, — сказала Марина.

— Да.

Она посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом, тем самым, каким изучала бы неочевидную деталь в образце породы.

— Тебя это не беспокоит? — спросила она.

Громов ответил не сразу. Он проявлял ту редкую честность, на которую решался лишь в особые моменты — когда не было нужды притворяться перед собеседником, заслужившим откровенность своими поступками.

— Беспокоит, — сказал он. — Но я ему доверяю. Это разные вещи.

Марина кивнула.

— Кофе сейчас или утром, — спросила она после паузы.

— Сейчас, — сказал Громов.

— Какой из трёх?

Он посмотрел на пачки, разложенные на столе жилого блока, — растворимый, молотый, зерновой, — и не нашёл в себе достаточно оснований для предпочтения ни одному из вариантов.

— Любой, — сказал он.

Марина взяла первую попавшуюся, направилась к синтезатору за горячей водой. Громов проводил её взглядом, прежде чем повернуться туда, где, по ощущениям, находился источник голоса, ставшего за две недели почти таким же привычным, как звук собственных шагов…

— Рогов едет, — сказал он.

— Готовлю протокол биометрического сканирования, — ответил Архон.

— Он тебе понравится, — сказал Громов.

— Это не предусмотрено протоколом, — ответил Архон.

Пауза.

Громов почти улыбнулся.

Сигнал пришёл на второй день после того, как Рогов уже почти смирился с тишиной. Не с мыслью о худшем, эту стадию он проскочил быстро, ещё в первую неделю, а с тем более неприятным состоянием, когда ждать вроде бы нечего, а бросить ждать всё равно нельзя.

Он сидел на кухне с планшетом, читал сводку по контракту, который вёл параллельно с основной работой последних недель: частная охрана груза для одной строительной компании, скучная работа, оплачиваемая исправно и без вопросов. Чай в кружке остывал третий раз за утро. Телефон зазвонил с незнакомого номера, и Рогов узнал голос раньше, чем Громов успел договорить первое слово: обычное бытовое приветствие, вопрос про погоду в городе — та самая уловка, которой оба годами проверяли, что говорят не под принуждением…

Тридцать секунд ничего не значащего для постороннего уха разговора, и фраза про старую почту, заведённую когда-то для рыбалки, заставила Рогова отложить планшет и сесть прямо. Он не вскочил. За годы такой работы вскакивать разучиваешься первым делом: резкое движение привлекает внимание там, где спокойствие остаётся незамеченным. Положил трубку на стол лицевой стороной вниз, когда разговор закончился, и посидел ещё минуту, прежде чем пойти к ноутбуку.

Черновик в общем почтовом ящике, старом, заведённом ещё для других целей и с тех пор ни разу не использованном для переписки, только для оставленных не отправленными писем, которые оба читали и стирали, оказался короче, чем Рогов рассчитывал.

«Жив. Урал. Нужна встреча».

Координаты пришли отдельным файлом, зашифрованным паролем настолько старым, что Рогов удивился, вспомнив его без запинки. Когда-то этот пароль придумывался не из паранойи, а по инструкции, спущенной сверху человеком, которого давно не было в живых. С тех пор инструкции исчезли, а привычка осталась вместе с некоторыми другими вещами, от которых Рогов не видел смысла избавляться.

Он не стал спрашивать себя, почему Громов молчал столько дней. Задавать этот вопрос вслух было бы почти оскорблением: Алексей объяснял то, что считал нужным объяснить, тогда, когда сам решал, что время пришло, и торопить его означало тратить силы на то, чем управлять всё равно не получится.

Он вылил остывший чай в раковину, вымыл кружку, привычка человека, которому важно оставлять после себя пустое место, и только тогда позволил себе подумать о том, что действительно занимало голову. Алексей писал «Жив», а не «Всё в порядке». Разница в несколько букв обычно означала, что порядка как раз и не было.

Сборы заняли меньше часа. Порядок отработан настолько, что мысль почти не участвует в процессе: тело само знает, что делать. Сухпайки на пять суток: брать больше бессмысленно, меньше рискованно. Аптечка расширенного профиля, на случай если понадобится не только ему самому. Патроны отдельно, в непромокаемом чехле, который он однажды купил по случаю и с тех пор не расставался. Термос с крепким кофе, фляга с водой, моток паракорда, которым не пользовался годами, но всегда брал: привычки такого рода не спрашивают разрешения, а просто оседают в рюкзаке навсегда.

Перед тем как застегнуть рюкзак, он ещё раз пересчитал магазины — три полных, один неполный, и переложил фонарь в боковой карман, туда, где рука находила его не глядя.

Собственный «Глок» он разобрал, почистил и собрал заново, хотя оружие и без того было исправно. Не ритуал, не суеверие, а способ занять руки, пока голова заканчивает выстраивать маршрут. Проверил прицельную планку на просвет, дважды передёрнул затвор, слушая щелчок — ровный, без малейшего скрежета, — и только после этого убрал оружие в кобуру.

Потом достал из тайника в стене второй ствол, компактный, с полным магазином, и долго держал его на ладони, взвешивая не вес металла, а то, в каком состоянии сейчас находится человек, для которого этот ствол предназначался… Отставной полковник разведки не берёт с собой запасное оружие для друга, у которого всё хорошо.

Жене он сказал ровно то же, что говорил во всех похожих случаях за годы брака: командировка, неделя, может, чуть дольше, звонить, скорее всего, будет нечем.

Она посмотрела на него долгим взглядом, не подозрительным, скорее усталым, и не стала спрашивать сверх необходимого.

— Возвращайся,