Провал - Роман Воскресенский
Это не было снегом и морозом, которых он мог бы ожидать по внутреннему ощущению прошедшего времени. Это была обычная сырая сентябрьская Россия — неприметная, серая, совершенно не героическая. Родная до боли, которую он не собирался озвучивать вслух даже себе самому.
Марина выбралась следом, отряхнула куртку от каменной крошки и остановилась рядом, глядя на него, а не на пейзаж, — молчаливое наблюдение, растянувшееся на добрую минуту, прежде чем она позволила себе нарушить его.
— Идём? — спросила она наконец, тихо, без нажима.
— Идём, — сказал Громов, и голос вышел ровнее, чем он ожидал от себя в эту секунду.
Посёлок встретил их той обыденностью, которая после двух недель под землёй ощущалась почти нереальной, — деревянные дома, покосившийся забор автобусной остановки, одинокая собака, лениво провожавшая их взглядом с обочины… Громов шёл размеренным шагом человека, у которого нет причин спешить, хотя каждая клетка его тела методично сканировала обстановку, оценивая маршруты отхода, и потенциальных наблюдателей по старой, неистребимой привычке…
Листовка висела на столбе у магазина, выцветшая от пары недель на улице, с его собственной фотографией. На кадре была фотография, которую он когда-то сдавал в отдел кадров, — с коротким текстом под ней: пропал без вести, дата, приметы, телефон для связи с координационным штабом поисков…
Громов остановился на секунду дольше необходимого, читая текст с той отстранённостью, с какой читал бы досье на постороннего человека… Дата исчезновения была указана точно. Ниже — телефон Хабарова, судя по коду города.
Он снял листовку аккуратно, не привлекая внимания, — сложил и убрал во внутренний карман — по той же привычке, что заставляла его убирать любой след операции с открытого обзора…
Марина стояла рядом, тоже глядя на столб, где остался бледный прямоугольный след от снятой бумаги, — она видела листовку, видела его лицо на ней, но не сказала ничего, и это молчание было красноречивее любых слов сочувствия.
Они разошлись по заранее оговорённому плану — Марина к автобусной остановке, где по расписанию через сорок минут должен был пройти рейс до райцентра, Громов к единственному в посёлке продуктовому магазину, а после — к телефонной будке у почты, одной из немногих ещё действующих в этом медвежьем углу связи.
Звонок Рогову и сообщение в черновике общего электронного почтового ящика он сделал с чужого мобильного, одолженного у местного жителя за небольшую плату под предлогом севшего аккумулятора, — разговор бытовой, тридцать секунд, ничего не значащий для постороннего уха.
— Дим, привет, это я, — сказал Громов, когда трубку сняли. — Как погода в городе?
Пауза на другом конце была короче секунды — Рогов узнал голос мгновенно, но не позволил себе выдать удивление интонацией.
— Дожди обещают, — ответил Рогов тем же ровным тоном, каким обсуждал бы прогноз с любым случайным знакомым. — Ты как, объявился наконец?
— Объявился. — Проверь старую почту, — сказал Громов. — Тот адрес, который мы когда-то заводили для рыбалки. За обычной просьбой скрывался кодовый сигнал времён их оперативной работы: почта для рыбалки обозначала общий электронный ящик, известный лишь им двоим. Рогов должен быть проверить черновик с неотправленным сообщением в почтовом ящике.
— Проверю, — сказал Рогов, и по короткой заминке перед ответом Громов понял: Рогов уже перестроился, уже понял, что разговор не был случайным.
— Давай, — сказал Громов. — Созвонимся.
Он завершил разговор, повесил трубку и с благодарностью, сопроводив действие коротким кивком, вернул телефон владельцу, после чего направился обратно к точке сбора. Первая, самая рискованная часть плана прошла без сучка без задоринки.
Марина ждала его у автобусной остановки, разговаривая по другому одолженному телефону — Громов остановился в отдалении, достаточно близко, чтобы видеть её лицо, достаточно далеко, чтобы не слышать слов, и наблюдал за тем, как она врёт.
Врала она хорошо. Голос, судя по мимике и жестикуляции, оставался ровным, интонации — убедительными, паузы — естественными, там, где человек действительно вспоминает детали, а не выдумывает их на ходу. В какой-то момент она рассмеялась — коротко, легко, будто в ответ на шутку собеседника, — и Громов отметил это с профессиональным уважением: смех в нужный момент был высшим пилотажем легендирования, деталью, которую невозможно сыграть, если не веришь в собственную историю хотя бы наполовину.
Она закончила разговор, вернула телефон случайному владельцу и подошла к Громову с тем же спокойным выражением лица, с каким разговаривала минуту назад.
— Ковригин зол, но купился, — сказала она. — Сказал, что оштрафует меня на лишнюю неделю полевых работ следующим летом. Считает это справедливым наказанием.
— Хорошая легенда, — сказал Громов, и это было наблюдение профессионала, а не комплимент. — Вы хорошо врёте.
— Спасибо, — сказала она сухо, — кажется.
Они дошли до магазина вместе, и Громов, следуя списку, составленному накануне, методично набирал в корзину то, что должно было продержать их обоих на поверхностном снабжении ближайшие недели, — консервы, крупы, аптечка, батареи, тёплые вещи… У кассы он на секунду задержался у полки с кофе и, не раздумывая долго, взял три разные пачки — растворимый, молотый, зерновой, потому что не знал точно, какой предпочитает Марина.
Обратный путь к боковому ходу они прошли порознь, с получасовым интервалом, как и планировали, и встретились у знакомой расщелины — уже в сумерках, когда туман, не рассеявшийся за весь день, стал только гуще…
— Ты купил три вида кофе, — сказала Марина, заглядывая в пакет, который Громов снял с плеч перед тем, как начать спуск.
— Архон не пьёт, — сказал Громов. — Значит, всё нам.
— А хлеб? — спросила она, копаясь в пакете дальше.
Громов молчал секунду, мысленно пробегая список, который держал в голове с самого магазина, — список, в котором хлеба не было, потому что где-то между консервами и батареями он выпал из внимания, занятого куда более важными переменными вроде маршрута отхода и вероятности слежки.
— Забыл, — сказал он.
Марина посмотрела на него — сначала с недоверием, потом с чем-то более тёплым, чем недоверие, — и улыбнулась. Не той вежливой, оценивающей улыбкой, с какой смотрела на интересный минерал или неожиданно точный ответ Архона, — а первой настоящей улыбкой за всё время их знакомства, той, что приходит к человеку помимо его контроля.
— Ты забыл хлеб, — сказала она.
— Да.
— Полковник СВР забыл купить хлеб.
— Бывший полковник, — уточнил Громов. В его голосе прозвучала тень того же чувства, что читалось на её лице — редкое, почти незнакомое ощущение лёгкости…
Она забрала пакет у него из рук, порылась внутри, достала три пачки кофе и оглядела их с преувеличенной серьёзностью человека, выносящего экспертное заключение.
— Приоритеты расставлены правильно, — сказала она.
Спуск обратно занял меньше времени,