Маркатис #6. Курс 1. Февраль. 18+ (с иллюстрациями) - Гарри Фокс

— Всё хорошо, — сказал я, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх. — Он возвращается. Громир возвращается.

Оливия замерла. На мгновение мне показалось, что она не поняла. А потом её лицо озарилось такой улыбкой, какой я не видел у неё, наверное, никогда. Она хлопнула в ладоши — звонко, по-детски, и я услышал, как в её голосе задрожало, сдерживаемое возбуждение счастья.

— Он возвращается! — выдохнула она. — Правда? Правда⁈

— Правда, — кивнул я. — Через несколько дней будет здесь.

Она прижала руки к груди, и я увидел, как заблестели её глаза. Она не плакала, но была так близка к этому, что я почувствовал, как и у меня внутри разливается что-то тёплое.

— Спасибо, господин, — прошептала она. — Спасибо. Я знала, что Вы сможете.

Я взял её за руку.

— Иди, — сказал я тихо. — Отдохни. Скоро он будет здесь.

Она кивнула, улыбнулась, и, наверное, впервые за долгое время, вышла из комнаты с лёгкой, почти танцующей походкой. А я остался сидеть на кровати, сжимая в руке письмо, и думал о том, что, возможно, всё начинает налаживаться. Или только кажется.

Таверна стояла в самом конце Рыбной улицы, где мостовая уже переставала быть мостовой, а фонари горели через один. Сюда редко заглядывали аристократы — слишком грязно, слишком шумно, слишком по-простому. Но для тех, кто таскал мешки с зерном, грузил корабли или чинил крыши, это место было единственным развлечением после долгого, выматывающего дня.

Внутри пахло кислым пивом, жареным луком и старым деревом. Столы были тёмными от жирных пятен, половицы скрипели, а на стенах висели пожелтевшие карты и ржавые кандалы, которые сохранились после пиратской эры. У стойки, под единственной масляной лампой, стоял хозяин таверны — высокий, сутулый мужчина с седой щетиной и руками, которые, казалось, помнили все драки этого заведения.

Гул голосов был таким привычным, что его почти не замечали. Кто-то рассказывал о неурожае, кто-то ругался на приезжих аристократов, кто-то просто сидел и пил, глядя в одну точку.

Потом дверь открылась, и гул стих.

В таверну вошла Кэйтлин.

Она была одета так, как не ходят в такие места: тёмно-бордовое платье с серебряной вышивкой, на плечах — лёгкая накидка, на шее — тонкая цепочка с крошечным кулоном. Её розовые волосы струились по плечам, а левый глаз скрывала золотая повязка с трезубцем. Она держалась так, будто этот грязный пол был мраморным, а эти люди — её подданными.

За стойкой хозяин застыл с кружкой в руке. За соседним столиком кто-то уронил ложку. Все взгляды устремились на неё.

Кэйтлин подошла к стойке, положила на неё ладонь и улыбнулась хозяину так, будто они старые знакомые.

— Добрый вечер, любезный, — сказала она, — Мне бы чего-нибудь покрепче. Того самого, что простой люд называет «чёрная слеза».

Она произнесла название того самого пойла — дешёвого, крепкого, от которого утром трещала голова и хотелось умереть. И от этого мужики за столом переглянулись.

— Не по чину пойло наше, леди, — крикнул кто-то с задних рядов. — Тут у нас не для господ.

Кэйтлин медленно, плавно, как кошка, повернулась к говорившему. Её взгляд скользнул по нему, по его грязной рубахе, по его мозолистым рукам, по его глазам, в которых смешались удивление и любопытство.

— А ты, браток, не смотри на тряпки, — сказала она, и в её голосе послышалась та самая хрипотца, которую можно услышать только у тех, кто хлебал солёную воду и смотрел смерти в лицо. — Я тоже швартовалась к разным берегам. И поверь, твоя «чёрная слеза» — не самая скверная, что я пробовала. Бывало, пили такое, что даже крысы воротили носы. А мы — ничего, держались. Так что наливай, не робей. Я не из тех, кто подтягивает коктейли в столице.

Она подмигнула хозяину, и тот, невольно усмехнувшись, налил ей кружку. Кэйтлин подняла её, сделала глоток, и, не поморщившись, поставила обратно.

Молодой парень, сидевший за столом у окна, вскочил так резко, что его стул едва не опрокинулся. Он смотрел на Кэйтлин во все глаза, и его лицо было красным, как у человека, который только что увидел богиню и не знает, как с ней заговорить. Он открыл рот, и слова вылетели из него сбивчиво, торопливо, как будто он боялся, что она уйдёт раньше, чем он успеет сказать хоть что-то.

— Леди! У нас… у нас свободно! Здесь, за нашим столом! Желаете… мы не против… я имею в виду, если Вам негде сесть, то…

Он не договорил. Мужчина постарше — видимо, его отец, судя по той же форме носа и тому же неловкому жесту — дёрнул его за рукав так, что парень чуть не упал обратно на стул.

— С дубу рухнул, аристократке такое предлагать? — пробурчал он, но так громко, что почти все в таверне услышали. — Они, поди, в своих особняках небось только за хрусталь садятся. А ты ей — наше корыто.

Кэйтлин улыбнулась одними уголками губ. Она взяла кружку, которую ей налил хозяин, одним глотком допила, положила на стол серебряную крону и схватила бутылку с «чёрной слезой», стоявшую на стойке. Не торопясь, с той же лёгкой, плавной походкой, она прошла мимо столиков, и каждый провожал её взглядом.

Когда она подошла к столу молодого парня, тот уже не мог скрыть своей улыбки. Он смотрел на неё так, будто выиграл в лотерею. Кэйтлин села на свободный стул, поставила бутылку на стол и снова улыбнулась.

— Госпожа, — начал мужчина-отец, и в голосе его послышалось лёгкое замешательство, смешанное с неуверенностью. — Извините за дерзость моего сына. Он у нас вообще-то не такой, просто…

— Извиню, — перебила его Кэйтлин, — если он будет разливать алкоголь. И следить, чтобы моя кружка не пустовала.

Парень кивнул, схватил бутылку и начал разливать по кружкам, делая вид, что занимается этим всю жизнь.

А вокруг них, словно притянутые магнитом, стулья и столы начали образовывать плотную стену. Люди передвигались ближе, кто-то просто пододвигал стулья, кто-то брал кружки и пересаживался. Все хотели быть рядом с ней. С той, кто зашла в эту грязную таверну, заказала самое дешёвое пойло и повела себя так, будто здесь и было её место.

И Кэйтлин, чувствуя на себе эти взгляды, только улыбалась и делала очередной глоток.

Время в таверне потеряло свой привычный ход. Кружки наполнялись и пустели, и с каждой новой порцией «чёрной слезы» мужчины становились всё смелее. Сначала они говорили о работе, о ценах, о тяжёлой доле простого