Маркатис #6. Курс 1. Февраль. 18+ (с иллюстрациями) - Гарри Фокс

Зигги начал аккуратно собирать свои вещи, стараясь не нарушать порядок, который он только что навёл на столе. ДА! Сложить ровно в стопку листы — это вверх порядка на столе, ибо там творился ужас чистюль.

— Слушай, парень, — сказал профессор, и в голосе его послышалась редкая для него серьёзность. — У меня к тебе предложение. Одно.

Зигги обернулся.

— Я смотрю на тебя и вижу, что ты маленький самородок. И глаза внимательные. И руки не из задницы растут. — Он помолчал, давая словам осесть. — Хочешь стать моим лаборантом? Не в смысле мыть пробирки. В смысле работать по-настоящему. Магические потоки, автоматизация, настоящие проекты. Я вижу, что ты можешь. Тебя будет ждать успех в научно-магическом сообществе.

Зигги замер. Он не ожидал такого предложения. Внутри всё сжалось, но где-то в груди шевельнулось что-то, похожее на предвкушение.

— Я… — начал он, но профессор перебил:

— Не отвечай сразу. Подумай. Завтра скажешь. Я знаю, у тебя дела, но я считаю, что ты справишься. Наверное, потому что мы похожи. Был бы Эрик тут… он бы подтвердил.

Зигги кивнул, чувствуя, как сердце бьётся быстрее.

— Я подумаю, профессор. Спасибо.

— Да не за что, — ответил Седжио, уже отворачиваясь к столу. — Иди уже. Не задерживайся. У меня ещё работа.

Зигги вышел, но в его голове уже крутилось это предложение. Он почти не заметил, что де Вилфесс снова потянулся к бутылке, а затем поставил её обратно и задумался, глядя ему вслед.

Дверь за Зигги закрылась, и Седжио де Вилфесс выдохнул. Долго, с хрипом, будто всё это время сдерживал дыхание. Он постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь, и медленно, с тяжёлым вздохом, повернулся к столу.

— Какой смышлёный, — сказал он сам себе, и голос его звучал почти удивлённо. — Верно заметил ошибку, которую я нарочно сделал.

Он подошёл к столу, взял в руки листы, которые они только что разбирали, и начал перетасовывать их. Схемы, которые Зигги аккуратно разложил по порядку, снова превратились в хаос. Но это был привычный хаос — тот, в котором Седжио чувствовал себя комфортно. Он переложил бумаги, сдвинул их, добавил пару пустых листов, и стол снова стал выглядеть так, будто здесь работал гений, который не признаёт порядка.

— Может… — сказал он, останавливаясь и задумчиво глядя в одну точку. — Может, ты всё же мой сын?

Он закачал головой, почти с улыбкой.

— Нее. Неее. Нет, нет, нет.

Он снова вздохнул, подошёл к столу, где стояла бутылка, налил себе в стакан янтарную жидкость и поднял её, глядя на свет.

— И зачем я только это сказал? — пробормотал он, залпом осушая стакан. — Вечно лезут в голову глупости.

Он поставил стакан на стол, опустился на стул и уставился на бумаги, которые уже начали забывать, что когда-то были аккуратно разложены. В кабинете стало тихо. Только стул слегка поскрипывал, и где-то вдалеке, за стенами, слышался гул академии, полной студентов, которые не знали, что их профессор только что сделал шаг к прозрению, чтобы почти сразу сделать шаг назад. Он взял бутылку и налил себе ещё. На всякий случай.

Я проснулся оттого, что за окном было ещё серо, а в комнате уже кто-то возился. Зигги, сонный, с растрёпанными волосами и очками, съехавшими набок, копался в шкафу, пытаясь найти чистую рубашку. Я приоткрыл один глаз и посмотрел на него, не в силах ещё пошевелиться.

— Ты чего так рано? — спросил я хрипло.

— Умыться хочу, — ответил он, не оборачиваясь. — Я первый! У меня имеются дела.

Он сгрёб в охапку полотенце и чистую одежду, и прежде чем я успел возразить, скрылся за дверью ванной. Я слышал, как зашумела вода, и откинулся на подушку, чувствуя, что сон уже не вернётся. За окнами ещё лежал снег, и утро казалось холодным, несмотря на магический обогрев. Я лежал и думал о том, что за сегодня предстоит сделать, когда в дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказал я, приподнимаясь на локте.

Дверь приоткрылась, и в комнату скользнула Оливия. Она была в своём обычном сером платье, волосы убраны в строгий пучок, но в глазах её горело что-то — тревога? Надежда? Она держала в руках плотный конверт с сургучной печатью и, увидев, что я уже проснулся, чуть заметно выдохнула.

— Господин, — сказала она тихо, — Вам письмо. Пришло сегодня утром. С севера.

Я сел на кровати, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Я знал, откуда оно. И хотя я ждал этого, внутри всё равно дрогнуло.

— Давай, — сказал я, протягивая руку.

Оливия подошла, аккуратно вложила конверт в мою ладонь. Я чувствовал, как она дрожит — её пальцы на мгновение задержались на бумаге, и она не убрала руку сразу. Она стояла, глядя на меня с надеждой, которую не могла скрыть.

Я вскрыл конверт, развернул письмо. Бумага была плотной, официальной, на ней стоял герб дома Вересковых. Я начал читать.

'Его Высочеству наследному принцу Роберту Арканаксу

Ваше Высочество,

С глубочайшим уважением и почтением я, барон Тимофей Вересков, обращаюсь к Вам в ответ на Ваше письмо, доставленное мне с гонцом.

Признаюсь, поначалу я был склонен не придавать значения Вашим словам, однако, проведя несколько дней в размышлениях и беседах с советниками, я пришёл к выводу, что моё решение было поспешным и, возможно, несправедливым.

Я осознаю, что мой сын, Громир Вересков, находится под влиянием человека, чей статус и заслуги перед империей не вызывают сомнений. Ваше Высочество, Ваши победы, Ваша мудрость и Ваша преданность императорскому дому известны далеко за пределами столицы. Я признаю, что моё желание оградить сына от дворцовых интриг было ошибочным.

Я вынужден согласиться с Вашим решением. Моему сыну лучше держаться рядом с уважаемым принцем, чем оставаться в тени собственного дома, который, как я вижу, уже не способен дать ему то, что он заслуживает. Громир возвращается в Академию Маркатис. Я надеюсь, что Ваше Высочество примет его под своё покровительство и наставит на путь истинный.

С искренним уважением и надеждой на дальнейшее сотрудничество,

Барон Тимофей Вересков.

p. s. Примите мои извинения за задержку с ответом. Семейные обстоятельства порой отнимают больше времени, чем хотелось бы.'

Я перечитал письмо дважды. Потом ещё раз, уже про себя, стараясь уловить между строк скрытые намёки. Но их не было. Только официальная вежливость, сдобренная каплей вынужденного уважения. Я опустил письмо и поднял глаза на Оливию.

Она стояла, затаив дыхание. Её руки были сложены на груди, а глаза, широко раскрытые и почти умоляющие, смотрели на меня.