Нарвский нахал - Константин Градов

С «Грифа» спустили шлюпку. В ней сидели гребцы и один человек на корме. Шлюпка подошла к борту «Мари», и человек поднялся к нам по штормтрапу легко, не держась лишний раз за верёвку.

Был он широкоплечий, примерно моих прежних лет, с короткой русой бородой, седой у подбородка. Мочка левого уха была порвана, как у Тимофея, только у Тимофея был порван край. Одет он был хорошо и опрятно, без лишнего. Он поздоровался с Беком по-немецки, по имени, будто с давним знакомым, и что-то сказал, неторопливо, полными фразами, словно читал по писаному.

Петер тихо переводил мне на ухо:

— Говорит: рад видеть шкипера Бека живым и здоровым. Нынче воды неспокойные. Война, в Нарве новые хозяева, в море много лихих людей. Купцу нужен покой. Покой стоит недёшево, но дешевле, чем груз.

Бек ничего не ответил. Он достал из-за пазухи кожаный кошель, тяжёлый, и протянул его гостю.

Гость взял кошель, взвесил его в руке и не стал развязывать. Сунул за пояс. Поблагодарил Бека тоже по-немецки, коротко и любезно. И только потом повернулся ко мне.

Он разглядывал меня с интересом, не скрывая его, сверху донизу, будто я был незнакомой снастью, которая вдруг хорошо сработала. Потом перевёл взгляд за борт, на «Чайку». «Чайка» качалась у борта «Мари», и мои гребцы смотрели снизу на «Грифа» во все глаза.

— Вы — русский, — сказал он по-русски, медленно, подбирая слова. — Проводник. С реки.

— С реки, — сказал я.

Он спросил что-то у Бека, и в немецкой речи я услышал свою фамилию. Бек ответил неохотно.

— Нечаев, — повторил гость, словно убирал моё имя в сундук.

— Нечаев. А вы?

— Вреде. Капитан Вреде.

Он слегка поклонился. Я поклонился в ответ — ровно так же, не ниже.

— Ваша лодка? — Он кивнул на «Чайку».

— Моя.

Вреде шагнул к борту и долго разглядывал её сверху, по-хозяйски, будто сам не раз держал в руках тесло. Смотрел он на новые доски обшивки, светлые среди тёмных, там, где весной была пробоина.

— Хороший ремонт, — сказал он. — Старая лодка. Новые доски. Сделано хорошо. Кто делал?

— Мастер, — сказал я.

— Хороший мастер. — Он кивнул, соглашаясь сам с собой. — Хорошим мастерам всегда есть работа. В Ревеле тоже. Если на реке станет мало работы — в Ревеле платят хорошо.

Бек рядом со мной перестал дышать. Я чувствовал это плечом: он стоял и ждал, что я скажу, будто я держал над водой его груз и мог разжать пальцы.

Сказать можно было многое. Что на реке работы хватит. Что в Ревель я не собираюсь. Что Нарва теперь наша, и ревельским капитанам здесь платить никто не обязан. Всё это было бы правдой, и каждое из этих слов Вреде положил бы себе в память, как кошель за пояс.

— Работы у меня на реке, капитан, — сказал я, — на целую жизнь. Даже на две.

Вреде помолчал. Потом улыбнулся — по-настоящему, глазами.

— Две жизни — много, — сказал он. — У моряка обычно одна. Её надо беречь.

— Поэтому я и держусь реки.

— Река хорошая. — Он снова глянул вниз, на «Чайку». — Как зовут?

— «Чайка».

— Чайка, — повторил он, будто пробуя слово на зуб. — Птица морская.

— Молодая ещё, — сказал я. — Далеко не летает.

— Молодые растут.

— Растут, — согласился я. — Но поесть прилетают домой. Как все молодые.

Он засмеялся — коротко и, кажется, искренне. Потом сказал что-то Беку по-немецки, любезное, с поклоном, и пошёл к штормтрапу. Перед тем как спуститься, обернулся ко мне ещё раз.

— Удачной реки, господин Нечаев.

— Попутного моря, капитан.

Шлюпка отвалила. «Гриф» принял её, поднял паруса и пошёл на запад, не торопясь, туда же, откуда пришёл. Мы стояли и смотрели ему вслед, пока он снова не стал белым пятнышком над водой.

Бек выдохнул и пошёл распоряжаться парусами. Я догнал его у мачты.

— Петер, спроси его: давно они так?

Бек пожал плечами.

— Говорит: с тех пор как война. Теперь берут в море.

— Кто платит?

— Все, — перевёл Петер. — Все, кто ходит в Ревель или мимо Ревеля.

— А кто не платит?

Бек ответил одним словом. Петер помолчал.

— Говорит: тот больше не ходит.

Я смотрел туда, где растаял «Гриф». В моём времени это тоже было, и тоже называлось охраной.

— Чей он? Чьи деньги?

— Того не знает, — сказал Петер. — Говорит: платят Вреде. А чьи у Вреде хозяева — шкипер не спрашивает. Шкипер хочет живым дойти до Любека.

Бек что-то добавил и неожиданно улыбнулся, впервые за всё утро.

— Говорит, — перевёл Петер, — если ты когда-нибудь сделаешь так, чтобы ему не надо было платить Вреде, он заплатит тебе половину того, что платит ему. Шутит.

— Скажи ему, что я запомнил.

Петер перевёл. Бек перестал улыбаться и посмотрел на меня внимательнее. Ничего не сказал.

Мы распрощались через час, когда «Мари» вышла на большую воду и поставила все паруса. Бек отдал мне плату и долго жал руку, мокрую от брызг. Пообещал рассказать в Нарве и в Любеке, кто его довёл. Я спустился в «Чайку», Петер — за мной. Гребцы развернули лодку к берегу.

К тому часу ветер повернул с моря. Назад шли под парусом, с попутной волной. Левка снова засвистел. Федот сидел на носу и смотрел на море так, будто видел его впервые, — он и видел его впервые. Петер сидел рядом со мной на корме и молчал. В «Чайке» нас теперь было десятеро, и сидела она ниже, чем утром, но шла легко.

— Петер, — сказал я. — У Вреде один «Гриф»?

— «Гриф» я видел, — сказал Петер. — Говорят, есть и другие. Помельче. Сам не видел — не скажу.

— Кто говорит?