Тренировочный День 19 - Виталий Хонихоев

Дёрнулась вправо, остановилась и пропустила мяч слева, так близко, что после свистка ещё несколько мгновений смотрела на место его падения, не веря, что даже не попыталась дотянуться. Таня что-то сказала, но Кира не расслышала, а поднимать голову не хотелось, потому что там были девочки, ждавшие от неё уверенности, сетка, за которой снова готовилась Девятка, и табло, где всё происходило с неприятной, равнодушной точностью. Никакого значения не имело, сколько решений она перебрала и насколько правильными они казались до удара; сейчас мяч упал рядом с ней, а она осталась стоять.

Кира нагнулась за ним и задержала в руках, проводя большим пальцем по шву. Обычный мяч, чуть влажный, знакомый до последней неровности, такой же, как тысячи других, которыми она играла, и на мгновение это ощущение оказалось легче всего остального: можно было смотреть на собственные пальцы, чувствовать под ними шершавую поверхность и не думать, что совсем скоро придётся опять занять место на площадке.

Когда она всё-таки отдала мяч и подняла голову, «Снежная Королева» стояла по другую сторону сетки и ждала, поглядывая на них сверху вниз. Кира посмотрела на неё уже без попытки немедленно что-нибудь разгадать — сил не осталось, — и именно поэтому заметила интерес, с которым Девятка наблюдала за их приготовлениями. Не искала глазами свидетелей чужого унижения, не торжествовала, а следила, куда станет Света, о чём Кира заговорит с Таней, как они собираются встретить следующий удар, словно не она сама продолжала методично втаптывать в грязь лучшую команду первой лиги.

Она ведь каждый раз давала им приготовиться, и теперь, когда эта мысль вернулась, в ней обнаружилось что-то, кроме обиды. Одна и та же передача, одно место прыжка, один замах — всё, на что можно было пожаловаться, всё, чем объяснить опоздание, «Королева» последовательно убирала, оставляя перед Кирой ту часть игры, которую нельзя было выиграть заранее.

Ей предлагали попробовать ещё раз, причём всерьёз, не уступая очка, не облегчая удара, не обещая награды за старание. Девятка пользовалась каждой ошибкой, всяким неверным движением, но снова возвращалась туда, где её ждали, словно ответ Киры действительно представлял для неё интерес.

Может быть, всё-таки издевается? Кира вгляделась в её лицо, почти желая найти подтверждение, потому что тогда можно было бы хотя бы разозлиться, но ни злорадства, ни желания унизить там не было. Так старший смотрел на младших, бывалая кошка — на котят, ещё не умеющих толком справиться с принесённой добычей, наставник — на учеников, которым приходилось давать болезненный урок.

От этого стало мучительно стыдно, и Кира вспомнила, с каким удовольствием объясняла Тане, что они уже выиграли, как хорошо складывалось всё, что лишало соперниц возможности играть в свою игру. Тогда ей казалось, что именно в этом и состояло превосходство: увидеть раньше, устроить правильнее, оставить противнику только те решения, которые уже учтены, а теперь напротив неё стоял человек, способный позволить ей любую тактику, заранее показать место будущей атаки и подождать, пока она расставит защиту.

Ни одно решение пока не помогло, но «Королева» всё ещё ждала следующего.

— Таня, — позвала Кира, и та повернулась сразу, с такой готовностью, что снова стало больно. — Прямой закрывайте. Я попробую сбоку.

— Мы уже так делали.

— Знаю.

Таня смотрела на неё, ожидая объяснения, и Кира впервые не стала его придумывать.

— Не успела я тогда, — сказала она. — Попробую ещё.

Это было мало, гораздо меньше, чем полагалось предлагать команде человеку, которого называли «Белым Ферзём» и стратегом, но Таня почему-то кивнула без раздражения, словно и такого ответа сейчас хватало.

Когда мяч снова пошёл к Изьюревой, Кира опустилась ниже, чувствуя напряжение в бёдрах и неприятное жжение на предплечье. Ей хотелось дотянуться, хотя бы принять так, чтобы мяч остался в игре; не объяснить Девятку целиком, не поставить её на место, не доказать что-либо трибунам, а успеть сделать собственное движение в ответ на её движение. Эта девушка из далёкой Сибири, со смешной фамилией, со шрамом на лице и холодным, серьёзным взглядом, умела делать с мячом то, чему сама Кира всегда мечтала научиться, — давным-давно, ещё когда играть было важнее, чем побеждать.

Передача поднялась над сеткой, Кривотяпкина вышла к ней тем же разбегом, и Кира вдруг поняла, что смотрит на знакомый замах уже не с прежним ужасом, а скорее с предвкушением: сейчас она увидит его ещё раз и попробует успеть, хотя бы прикоснуться…

Глава 12

Кухня у Нины была небольшая, но устроенная с той требовательностью к удобству, которая появляется у человека, достаточно пожившего для других и наконец получившего возможность никому ничего не объяснять. На верхней полке, куда приходилось лезть с табурета, стояла большая супница, подаренная когда-то на свадьбу, шесть хрустальных рюмок на неправдоподобно тонких ножках и блюдо, не помещавшееся ни в духовку, ни в холодильник, — вещи исправные, дорогие и совершенно неприспособленные к обычной жизни.

Внизу всё было под рукой. Хороший нож с потемневшей деревянной ручкой лежал отдельно от остальных приборов, чашки висели на крючках под шкафчиком, возле плиты стояла жестяная банка с кофе, привезённая из какой-то поездки и с тех пор неоднократно наполненная уже московским содержимым. Газовую плиту Нина содержала в чистоте, но духовкой пользовалась как дополнительным шкафом, храня там две сковороды и противень, который всякий раз с грохотом выпадал, когда требовалось достать нижнюю сковороду. На холодильнике лежали квитанции, прижатые очечником, стоял радиоприёмник с надписью «Салют-001» на пластиковой решетке динамика.

Обои возле выключателя затёрлись, клеёнка на столе была порезанной в паре мест, — зато над столом висела хорошая лампа с широким молочно-белым плафоном, дававшая ровный, тёплый свет. При этом свете удобно было читать и писать, одним словом — работать. Большой свет Нина по вечерам не включала: под ним кухня сразу становилась казённой, проступали пятно на потолке и трещинка над дверью, которую давно следовало заделать.

На подоконнике, между горшком с чахлым алоэ и оконной рамой, лежала старая шерстяная кофта, сложенная вчетверо и служащая подстилкой Василию Алибабаевичу. Старый кот предпочитал её всем специально приготовленным подстилкам, и Нина, сначала возмущавшаяся, что ему непременно нужно испортить хорошую вещь, теперь сама расправляла рукав, чтобы не дуло из-под рамы. Окно уже заклеили на зиму, оставив свободной форточку; за тёмным стеклом светились чужие кухни, кое-где двигались люди, и весь этот большой московский дом готовил ужин, мыл посуду, разговаривал и ссорился, пока