Тренировочный День 19 - Виталий Хонихоев
— Алён.
— Что «Алён»? Мы там корячимся, а ей здесь место уступить надо… не насиделась еще!
— Ты сейчас серьёзно? — спросила Арина, наклонив голову набок. Она выпрямилась, и плечо её снова коснулось Алёниного; на этот раз обе остались сидеть как сидели.
— Нет, я шуточки тут шучу. Днем на площадке корячусь, пытаясь матч вытащить, а по ночам в раздевалках выступаю с сольной программой «Почему мы, сука, проигрываем»! И в дополнительное время ребусы решаю — «А кто это у нас на скамейку приземлился»⁈
— Я не специально на скамейку уселась! Меня удалили! Я… я за Лильку вступилась! Никто не вступился, никто ничего не сделал, а я…
Короткая пауза повисла между ними. Из коридора донёсся короткий смешок, такой чужой всему происходящему, что Алёна на мгновение повернулась к двери.
— Вступилась, — повторила она. — Теперь сиди. Любуйся, как мы без тебя играем, неуловимая мстительница.
— Да я уж насмотрелась! — вспылила Арина. — Век бы не смотреть! Руки бы вам поотрывать!
Алёна медленно повернулась обратно. Арина смотрела прямо на неё. В этом взгляде была та самая уверенность, с которой она обычно требовала мяч, — дайте сюда, сейчас я вам покажу, — и на площадке за этой уверенностью действительно следовал удар, ради которого стоило потерпеть многое. Здесь мячей было сколько угодно, в сетке у стены, а толку от Арининого превосходства сейчас выходило только то, что Алёна почувствовала себя ещё хуже.
— Дура ты. — сказала она. — Кто тебя просил «так тебе и надо» говорить? Эта Кира тебя развела на пустом месте, а ты и поддалась на провокацию как школьница малолетняя! Из-за тебя мы теперь без атакующей формации остались!
— Да если бы ты нормально сама играла — ничего бы не было! Кто виноват, что ты криворучка, Маслова⁈ Почему все время надо за чужими спинами прятаться? Почему все время кто-то вытягивает, но не ты⁈ Что за команда такая, где если Лильки и меня нет, то все, игра посыпалась⁈
Маша положила полотенце на лавку, выпрямилась, шагнула к ним, встала над ними, сложив руки на груди.
— Заткнулись. Обе. Курицы.
Алёна коротко засмеялась. Смех получился знакомый, почти обычный, и именно от этого в раздевалке стало особенно скверно: таким смехом она встречала удачную чужую выходку, таким же собиралась добавить что-нибудь своё, после чего хохотали уже все.
— Играешь ты, конечно, хорошо, куда нам крестьянам немытым, — сказала она. — Только очки почему-то приходится нам набирать, пока ты на скамейке загораешь. Очень удобно устроилась.
Арина встала. Лавка качнулась, и Алёна, снова съехав, с силой оттолкнулась пятками от пола.
— Ты бы позволила с Лилей что угодно делать, да? Лишь бы тебя оставили в покое?
— Ты за себя говори.
— А я и говорю. За себя я отвечаю.
— Вот и ответь: кто теперь вместо тебя играть должен?
— Ты попробуй. Хоть раз.
Алёна поднялась вслед за Ариной, и Маша тут же шагнула ближе, уже готовая влезть между ними, если совсем потеряют голову. Теперь они стояли вплотную, и та, и другая уже выбрали, что сказать дальше, — по лицам было видно, что слова нашлись хорошие, точные, из тех, которые потом помнят значительно дольше обстоятельств, при которых их произнесли.
В дверях появился Виктор. Под мышкой он держал несколько продолговатых предметов белого цвета. Какое-то время он смотрел на стоявших перед лавкой девушек, затем кивнул.
— Всё понятно. Бывает. Маша — молодец… отойдите-ка, мне нужно парочку изменений в местный дизайн внести…Алёна отступила первой, резко, зацепив икрой край доски. Виктор передал один длинный предмет Маше Волокитиной, и Алёна узнала его — это была лампа дневного света и откуда он ее взял?
— В коридоре вывинтил… — ответил Виктор на вопросительный взгляд. — На вот, подержи. — он вручил ей еще парочку таких ламп. — Там если повернуть и на себя потянуть — легко выходит. У меня в третьей школе такие же были… а ну… — он взялся за лавку и потянул её от стены. Маша положила трубку на сумки и подхватила другой конец. Лавку поставили под светильником; когда Виктор наступил на неё, доска накренилась, и он замер, глядя себе под ноги.
— Попридержите, — попросил он.
Алёна осторожно пристроила свои трубки на сумках, рядом с той, которую положила Маша, и присела у одного края. Арина осталась стоять, потом наклонилась и прижала ладонью другой.
Виктор поднялся на лавку, потянулся к светильнику над головой. Мерцание оборвалось.
В полумраке сразу стало легче глазам, из открытой двери дорожкой легла полоса света. Виктор опустил снятую трубку; Маша забрала её, положила отдельно у стены и подала взамен одну из принесённых. Пока он возился под потолком, из коридора заглянул мужчина с папкой, задержался на пороге и предпочёл пройти дальше.
Новая лампа зажглась ровно и ярко. Маша подняла лицо и прищурилась на свет. Плакат с отвратительным легким в разрезе остался тем же, жара стояла прежняя, однако постоянное мелкое раздражение, к которому глаза успели приспособиться ценой какого-то внутреннего напряжения, вдруг исчезло. Алёна моргнула и провела ладонью по лбу.
Виктор протянул руку, и Маша вложила в нее еще одну трубку. Стало еще светлее и даже как-то уютнее.
— Эту пока оставь, — сказал он Маше, кивнув на старую трубку у стены. — Чтобы целая была. Интересный артефакт эпохи.
Затем подошёл к окну. Фрамуга белела над его головой; краска на стыках лежала толстым слоем, словно каждую весну сюда приходили специально проверять, достаточно ли прочно всё закрыто. Виктор потянул за ручку, посмотрел на батарею и снова взялся за лавку. На этот раз её передвинули сразу, помогая ему.
— Вить, — сказала Маша, следя за ним. — Ты чего задумал?
— Знаешь такое стихотворение, Маш: «В стене, нас окружающей, есть лаз, нас вопрошающий…»
Он намотал белое вафельное полотенце на руку, сжал кулак и поставил ногу на лавку; Алёна крепче ухватилась за край, уже понимая, к чему дело идёт.
— Всегда мечтал заняться порчей социалистической собственности, — сообщил Виктор, поднимаясь. — Отойдите от окна.
Маша отступила, потянув за собой Арину, а он замахнулся и коротко ударил кулаком в стекло. Удар вышел глухой, за ним посыпались осколки, и девушки разом вскинули головы; в пробитом окне мелькнула светлая неровная кромка, а