Нарвский нахал - Константин Градов

— У бруса пока целые.

— К ночи мне туда возить. Пристать будет негде.

Марта уже стояла перед караульным, который загородил было старухе дорогу к огню, и объясняла ему по-русски, кто здесь чей сосед и кто чей отец. Караульный слушал и пятился.

— Сколько ещё? — спросил Гаврила.

— Ходка.

Мы отвалили.

Обратно шли пустые, и «Чайка» летела. На середине реки я увидел, что крыша сарая занялась. Пока с одного края, со стороны соседа, низким жёлтым пламенем, которое прижимало к скату. Брус над водой ещё стоял чистый.

Тимофей собрал своих у корня мостков, у самой воды, подальше от стены. Всем троим он накинул на головы мокрые мешки. Прыгуна он держал за пояс.

Микк выкатывал из двери новый тюк. Тюки лежали вдоль стены, и мостки стали от них вдвое уже.

Под самый брус я «Чайку» не повёл: с крыши на воду сыпались искры. Встали носом к крайней свае, кормой на реку. Федот зацепился за сваю багром. Искры падали и в лодью, на скамьи, на рогожу.

— Горим! — крикнул Левка.

— Греемся, — сказал я. — Лей.

Левка зачерпнул ведром из-за борта и пошёл поливать скамьи.

Тимофей поднял своих и махнул: сюда. Прыгун сделал шаг, посмотрел на стену сарая, вдоль которой надо было идти, и сел обратно. Второй парень сел рядом. Тимофей заговорил с ними по-русски, негромко и долго. Слов они не понимали. Мальчишка под мешком заплакал.

Микк ушёл в сарай за следующим тюком.

Мостки пропускали одного человека зараз — пропускная способность, сказал бы наш главный инженер. Этот один должен был идти. У меня не шёл никто.

В той жизни, когда я в последний раз пошёл за человеком на опасный участок, человек вышел, а я остался под железом. Поэтому теперь я сперва посмотрел, куда прыгать. Прыгать было куда: слева, за краем мостков, текла река.

Я сунул в воду пустой мешок, вытащил и накинул на голову и плечи.

— Федот, держи лодью. Левка, лей. Я туда.

Мостки под ногами были тёплые. Чем ближе к двери, тем сильнее жгло правую щёку. Я шёл боком, прикрываясь мешком, и мешок на мне парил. С крыши падали искры, потом горящая щепа. Из двери валил жёлтый дым, и тянуло оттуда, как из печного устья.

Микк был сразу за дверью. Он тянул за верёвку тюк, застрявший углом за столбом, и кашлял. В дальнем конце, под крышей, светилось.

Я взял его за плечо. Он дёрнулся.

— Товар! — сказал он хрипло. — Наше. Марта…

— Марта на том берегу.

Он посмотрел мимо меня в дверь, на реку, и снова взялся за верёвку.

— Микк. Твои не идут. Сели у воды. Меня не понимают. Тебя поймут.

— Тимофей…

— Тимофея тоже не понимают. Веди их ты.

Он смотрел на меня из-под опалённой чёлки. Веснушек под сажей было не видно.

— Как? — спросил он.

— Как сюда ходишь. По одному, вдоль воды, голову под мешок. Первым — мальчишку.

Под крышей треснуло. Микк посмотрел на тюк, на верёвку у себя в руке. Потом разжал пальцы и вышел.

Я вышел за ним и захлопнул дверь.

Дверь была тяжёлая, на кованых петлях. Её толкнуло изнутри. Я навалился плечом и упёрся ногами в доски.

Микк был уже у своих. Он сказал им что-то короткое, совсем не тем голосом, каким огрызался сестре. Второй парень встал.

Микк натянул мешок мальчишке на голову, подхватил его под мышку и пошёл.

Мимо меня он прошёл боком, вжимаясь в край мостков. Мальчишка под мешком скулил.

Дверь толкнуло снова. Из щели под притолокой пошёл дым, потом жар. Доски под ладонью накалились, как печная заслонка. Я переложил на дверь мокрый мешок и держал через него.

Микк сдал мальчишку Федоту и пошёл назад.

Второй парень прошёл сам, глядя себе под ноги. Прыгун встал у начала стены и дальше не шёл. Микк дошёл до него, взял за рубаху у ворота и что-то сказал прямо в лицо. Тот пошёл.

Последним шёл Тимофей. Поравнявшись со мной, он кивнул на мою руку на двери.

— Отпускай, — сказал он.

— Иди.

Он пошёл.

Я отпустил дверь, когда Тимофей перелезал через борт. Её распахнуло у меня за спиной. Жаром ударило в спину, мешок на плечах затрещал. Я добежал до конца мостков и прыгнул в «Чайку».

— Отваливай!

Федот отпустил сваю.

Мы отошли на длину весла, потом ещё. Я обернулся. Сарай горел весь, от двери до конька, и из двери на мостки выбрасывало огонь, прямо на Микковы тюки. Над водой горел брус. На его конце, на крюке, висел блок — Гаврилин, из вяза, тёмный от масла. Брус прогорел у стены, наклонился и вместе с блоком ушёл в реку. Над водой взлетел пар и тут же смешался с дымом.

Федот оглядел лодью — людей на дне, гребцов, меня.

— Все, — сказал он.

Микк сидел у носа, обхватив колени, и смотрел туда, где только что был брус.

У наших свай Марта стояла у самой воды, мокрая выше щиколоток, — на том месте, откуда в просветы дыма были видны мостки и дверь сарая. Мальчишку она приняла у Федота и передала кому-то у костра. Парней Гаврила развёл к огню, прыгуна — подталкивая в спину: на сухом месте тот снова сел. Потом из лодьи вылез Микк.

Ларец мешал ей. Она сунула его мне, не глядя, взяла лицо брата в ладони и повернула к свету — одной щекой, другой. Сказала что-то по-своему, резко. Микк начал отвечать, торопясь, и она не дала ему договорить: притянула к себе.

Я сошёл в реку и опустил правую руку в воду. Ладонь вздулась белыми пузырями. В холодной воде отпустило — до тех пор, пока я руку не вытащил.

Марта отпустила брата. Подошла и забрала у меня ларец. Потом оторвала от передника полосу, намочила её и