Красный бриллиант - Алекс Хай

— Я и не собирался уходить, — ответил тот.

Выходит, преступники и правда готовились очень тщательно. Создали заявку, подделали согласование, провели человека через пропускную систему, удалили камеры и оставили чужое имя в журнале.

Мой телефон завибрировал. Сообщение от отца было коротким:

«Доехали. Лену приняли. Состояние тяжёлое».

Я перечитал последние два слова несколько раз. Потом показал экран Денису.

— В сознание не пришла? — спросил он.

— Отец написал бы.

Денис достал телефон, но не стал звонить. Крылов тем временем закончил отдавать распоряжения и направился ко мне.

— Александр Васильевич, можно вас на пару минут?

— Конечно.

Мы отошли в боковую галерею. Денис последовал за нами. Крылов посмотрел на него, но возражать не стал. Ушаков участвовал в старом деле и руководил ведомством, которому предстояло исследовать аметист.

Штиль остановился у входа в галерею, не позволяя никому приблизиться.

— Возможно, вы сочтёте меня сумасшедшим, но у меня есть догадка, — сказал я.

— У меня тоже. Слушаю вас внимательно.

— Ошейник на шее моей сестры оставили намеренно. Она не была им нужна после того, как витрина открылась. Её могли убить и просто бросить здесь, но поступили иначе. И то, что с ней сделали, похоже на личное послание для меня и моей семьи. Думаю, это Фома.

Крылов не удивился.

— Я тоже подумал о нём, когда увидел всю картину. Помнится, прежний мёртвый камень предназначался вашему отцу.

— А удар приняла мать, — кивнул я. — Теперь снова удар по семье, в том же стиле, но более наглый.

Денис прислонился к стене.

— Если им требовалось устранить свидетеля, аметист был самым сложным способом из возможных. Уверен, это послание.

— Согласен, — сказал Крылов. — Но пока версия остаётся версией. Фома уже находится в розыске. Проблема в том, что искать приходится человека, который любит работать чужими руками.

Полковник выглянул в зал, убедился, что к нам никто не приближается, и продолжил.

— Я подниму дело Фомы. Тихо. В общий журнал пока вносить не стану. Проверим старых посредников, зарубежные счета, пересечения границы под известными документами и родственными именами. Отдельно — связи с музейщиками, артефакторами и поставщиками охранного оборудования. Возможно, найдём зацепки. Аметист передадим в лабораторию Департамента. — Он посмотрел на Ушакова. — Денис Андреевич, я прошу вас сравнить камень с материалами нападения на Фаберже.

Денис коротко кивнул.

— Конечно. Сделаем анализ в кратчайшие сроки. Мои люди уже везут самоцвет в лабораторию.

* * *

Ростовцев получил звонок из Зимнего ближе к полуночи.

Советник министра выслушал сообщение, несколько раз односложно ответил и отключил связь.

— Господа, — сказал он. — Государь поставлен в известность о произошедшем.

Разговоры стихли.

— По высочайшему распоряжению расследованию присвоен особый статус. Полковник Крылов получает право привлекать любые государственные службы и специалистов без дополнительных согласований.

Крылов принял сообщение коротким кивком. Человек, которому только что предоставили практически неограниченные полномочия, выглядел так, словно ему просто предложили сахар к чаю.

— Императорская гвардия продолжит охрану дворца и всех связанных объектов, — продолжил Ростовцев. — Полиция выделяет лучшие оперативные группы. Таможня и пограничная служба получают магические сигнатуры похищенных ценностей. Финансовая разведка начинает проверку крупных переводов и счетов.

— Департамент подключит контрольные станции и Гильдию, — сказал Денис. — Описания уйдут ювелирам, огранщикам, аукционным домам и лабораториям. Любая попытка переогранки должна попасть в систему.

— Они не понесут Перегрину в ломбард, — заметил Вяземский.

— Не понесут, — согласился Денис. — Но для изменения оправы потребуются инструменты и мастер. Для использования камня в артефакте — расчёты и материалы. Кто-то где-то обязательно увидит лишнее.

— Уникальный камень невозможно спрятать, — добавил я. — Можно изменить огранку, снять оправу, попытаться приглушить отклик. Внутренний рисунок всё равно останется.

— Значит, его внесут во все контрольные реестры, — решил Ростовцев.

Он перевернул страницу полученного документа.

— Государство принимает на себя лечение пострадавших. Будут привлечены лучшие специалисты по магическим повреждениям. Семьи погибших получат выплаты, расходы на похороны и дальнейшую поддержку.

— В салоне погибли люди, не имевшие отношения к выставке, — сказал я.

— Именно поэтому государство не станет спорить о ведомственной принадлежности. Они погибли из-за операции, направленной против государственного объекта.

Ростовцев произнёс это безо всякой торжественности. Секретарь рядом уже записывал фамилии ответственных, сроки и номера распоряжений.

— Ни одна смерть не станет строкой в музейной ведомости, — добавил граф. — Причастных найдут. Похищенное вернут. Выживших будут лечить столько, сколько потребуется.

Слова звучали правильно. Но мне понравилось не это.

Мне понравилось, что вслед за каждым словом появлялась подпись, приказ или человек, обязанный выполнить работу.

Огромная государственная машина пришла в движение. Обычно она двигалась медленно, шумно и норовила переехать тех, ради кого запускалась. На этот раз направление выбрали верное. Жаль только, что слишком поздно. Снова слишком поздно…

Ростовцев передал присутствующим текст официального заявления.

Оно получилось коротким. В Михайловском дворце совершено артефактное нападение. Есть погибшие и пострадавшие. Похищены предметы из императорской и частных коллекций. По высочайшему распоряжению создана специальная следственная группа. Государство принимает все меры для возвращения реликвий и задержания причастных. Выставка, разумеется, не должна была открыться.

— Когда выпускаем? — спросил Вяземский.

— Немедленно, — ответил Ростовцев. — Скрыть случившееся невозможно, и мы не станем. Пусть хотя бы подтверждённые сведения исходят от нас.

Едва секретарь отправил заявление в пресс-службу, как в моём кармане зазвонил телефон. На экране высветилось имя отца. Я тут же принял звонок.

— Слушаю, папа.

В трубке несколько секунд слышалось только тяжёлое дыхание Василия. Где-то рядом негромко переговаривались люди.

— Саша, — выдохнул он. — Лена очнулась.

До больницы мы добрались только под утро.

Дорогу перед нами расчищала машина императорской гвардии. Синие огни скользили по мокрому асфальту, отражались в окнах спящих домов и исчезали за спиной. После ночи в Михайловском дворце мне уже с трудом верилось, что где-то люди могли спокойно лежать в своих постелях, не ожидая, что через минуту погаснет свет и по защитным линиям пойдёт смерть.

Отделение занимало отдельное здание в глубине закрытого медицинского комплекса. У ворот дежурила полиция, во внутреннем дворе стояли машины гвардии, Министерства императорского двора и несколько реанимационных экипажей.

Нас проверяли трижды. Штиль шёл следом, не выпуская из поля зрения ни двери, ни коридоры, ни людей в белых халатах. Его подчинённые остались снаружи вместе с гвардейцами.

Отец ждал возле входа в закрытое крыло.

За несколько часов он словно постарел ещё на несколько лет. Пиджак был расстёгнут, ворот рубашки смят. На манжете темнело засохшее пятно.

— Как она? — спросил я.

— Пришла в сознание на несколько минут, — ответил отец. — Узнала меня. Потом снова уснула. Лекари говорят, это нормально. Организм пытается восстановить хоть что-то.

— Что говорят о её состоянии?

Он не ответил