Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь
2. Антикварная, или эрудитская, история науки
В XVI в. исторические введения в избранную область знания или в точные науки в целом излагали краткие хронологически упорядоченные сведения об открытиях, сочинениях и жизни ученых начиная с античности или с библейских патриархов, доходя до современности лишь в последней части либо даже опуская ее, как это сделал Петр Рамус11. Фламандский астроном, математик и астролог Иоганн Стадиус предпослал своим астрономическим таблицам очень содержательный исторический обзор (historia astronomiae) от Адама до Коперника, более чем на три четверти посвященный древности12. В обширном сборнике биографий ученых Бернардино Бальди (1553–1617) античные математики и астрономы занимали две трети объема13; моделью для Бальди служил Диоген Лаэрций. Джузеппе Бьянкани, один из многих математиков-иезуитов, писавших по истории науки, приложил к своему трактату о математических пассажах у Аристотеля хронологию знаменитых ученых, начиная с догомеровских времен. Античность занимает здесь 15 страниц, средневековье и раннее Новое время по пять14.
Со временем объем таких предисловий растет, некоторые из них приобретают самостоятельный характер15. Математик-иезуит Клод Дешаль был автором солидной энциклопедии «Курс, или Мир математики», охватывавшей все точные науки и родственные им искусства того времени; в посмертном издании 1690 г. ей был предпослан исторический трактат «О прогрессе математических наук и знаменитых математиках»16. Разделяя точные науки на «чистые» – геометрию и арифметику с алгеброй, и «смешанные» – механику, оптику, музыку, географию с навигацией, архитектуру и астрономию, Дешаль посвятил истории каждой из них отдельную главу. История геометрии, которую он вел от египетского Тота, делится на три неравные части: треть занимает античность, одну страницу – средневековье и две трети – XV–XVII вв. Труды и открытия ученых последнего периода представлены по годам во все возрастающих подробностях, не выходящих, впрочем, за рамки краткого реферата. Сочетание систематики и истории в историко-научных предисловиях того времени восходит в конечном счете к комментарию Прокла на I книгу «Начал» Евклида, а настойчивое подчеркивание полезности (utilitas) этой дисциплины – к греческому жанру введения (eisagoge) в разные науки и искусства17.
Сходную структуру имел и самый, пожалуй, важный труд XVII в. по истории точных наук, вышедший через год после смерти его автора (1650), знаменитого голландского полимата, филолога-классика и теолога Герхарда Фоссиуса18. Этот обширный трактат (более 500 страниц, подробнейший индекс) в первой своей части дает систематическое описание точных наук по уже известной схеме (без архитектуры, но с добавлением хронологии) с пространнейшими экскурсами в историю каждой из них от их зарождения до 1500 г., так что здесь находится место и самым малозначительным персонажам античной науки. Во второй части Фоссиус сначала приводит тех, кого упустил в первой, а затем дает комментированный перечень ученых и их трудов с 1500 г. до своих дней. Эрудитская и биобиблиографическая история науки, подобно современной ей истории философии, не слишком далеко ушедшей от античной доксографии19, не предполагала анализа научных теорий или интерпретации того, как развивалась научная мысль, но подразумевала, в отличие от сегодняшней истории науки, что читатель, получив достоверные сведения о том, кто когда жил, что написал и открыл, сам обратится к оригинальным сочинениям. Сейчас читать эту историю подряд вряд ли возможно, хотя Мориц Кантор, один из немногих, кто систематически изучал авторов XVII в., не раз ссылался на Фоссиуса и считал, что это был первый труд, заслуживающий названия истории математики20.
Более прагматический характер ранней историографии науки объясняется тем, что она действительно была нужна тогдашним ученым больше, чем современным, в первую очередь для того, чтобы восстановить и осмыслить прерванную научную традицию. Не случайно выдающихся ученых – Региомонтана, Коперника, Тихо Браге – называли тогда восстановителями наук (restauratores)21, в революционеров они превратились лишь в XX в. Обращение, после долгого перерыва, к греческой математике и астрономии настоятельно требовало создать хотя бы самую схематичную историческую картину развития науки, в которой достижения Евклида, Архимеда, Птолемея, Диофанта, Паппа и их арабских последователей были бы выстроены по хронологии. К чему приводило отсутствие надежной исторической канвы, показывает курьезная теория фламандского математика и механика Симона Стевина. В своей «Географии» (1605) он постулировал существование золотого века мудрости и удивительных познаний, который предшествовал греческой и арабской науке и объединял в себе их лучшие черты. Когда и где жили эти мудрецы, Стевин не знал, но был уверен, что к ним восходят математический метод Евклида, совершенное знание Гиппарха и Птолемея, гелиоцентрическая теория Аристарха Самосского, алхимия Гермеса Трисмегиста и арабская алгебра22.
Знаменитый современник Стевина Иоганн Кеплер по настоятельной просьбе своего патрона Браге выступил против утверждений Николая Урсуса (Бэра), что гипотезам Браге можно найти множество аналогов в греческой астрономии. В полемическом труде «Защита Тихо против Урсуса» (1600) Кеплер, следуя шаг за шагом за аргументами своего оппонента, рассмотрел астрономические теории греков намного глубже и подробнее, чем это было принято в исторических введениях того времени, и обозначил путь теоретического прогресса в астрономии. Тем самым, полагает Джардин, его труд знаменует собой рождение истории и философии науки23. Действительно, будь эта книга опубликована самим Кеплером или хотя бы в течение XVII в., она вполне могла бы повлиять на становление историографии науки. Однако впервые она была издана лишь в 1858 г. и особого интереса не вызвала. Кеплеровский анализ источников выгодно отличается от поверхностных предисловий его предшественников, но, как показывает сам Джардин, объясняется это как раз тем, что по своему жанру это была не история, а полемический трактат, построенный на материале древней и новой астрономии. В XVII в. Архимед, Аполлоний и Птолемей фактически были частью современной науки, их теории рассматривались в научных трудах, а не в эрудитской историографии. Анализировать научные теории историография науки научилась гораздо позже.
Обратим внимание на содержание понятия «наука» в исторических обзорах того времени. Общее понятие, подобное science, возникшей в XIX в. и вобравшей в себя в том числе и новые науки – физику, химию, геологию, биологию, еще отсутствует. Существуют различные scientiae, в частности scientiae, или disciplinae mathematicae, теоретические, эмпирические и практические; они объединяются одним понятием, mathesis, соответствующим греческому mathēmata как по значению, так и по объему; последний, правда, постоянно расширялся за счет появления новых дисциплин. К XVII в. математическим наукам удалось выйти из-под господства философии, так что Дешаль мог гордо провозгласить в посвящении к первому изданию своей энциклопедии: «Другие дисциплины – плебеи, математика – царица»24. Физика, которая к началу XIX в. станет одной из главных наук, в том числе и за счет поглощения многих «смешанных» математических дисциплин, еще числится по разряду натурфилософии, или экспериментальной философии. Аристотелевское разделение на «первую философию» (теологию), физику и математику пока сохраняет свою силу. Медицина остается, как и прежде, искусством, ars. Ее историография, выходящая за рамки этой главы, развивается параллельно с историографией науки, но имеет свои особенности, в частности более практическое значение для медицинского сообщества, поэтому ее институционализация на рубеже XIX–XX вв. в форме журналов, кафедр и профессиональных обществ происходит несколько раньше25.
В XVII в. на фоне новых открытий в науках и искусствах
Ознакомительная версия. Доступно 35 из 173 стр.