Бывший муж. Есть ли второй шанс? - Мэри Кац

— Знаю, — киваю. «Колобок», «Курочка Ряба», «Репка».

— А про Винни-Пуха?

— Знаю, — уже настораживаюсь. Медведь с опилками в голове.

— А кто такой Пятачок?

— Свинья, — отвечаю я. И хотя бы тут попадаю в точку. Алиса смеётся.

— Дядя, ты смешной. А почему у тебя голос такой гломкий?

— Потому что я командовал солдатами, — отвечаю.

— А сейчас не командуешь?

— Сейчас я… учусь, — отвечаю честно.

Она задумывается, потом кивает.

— Мама тоже учится. Она говолит, что дети — это сложно. Но интересно. Ты тоже так думаешь?

— Думаю, — соглашаюсь я.

Алиса улыбается и лезет обниматься. Я замираю. Я умею принимать удары, уворачиваться от ножа, блокировать атаки. Но я не умею обнимать трёхлетних детей. Слишком осторожно, чтобы не сломать, и слишком крепко, чтобы она чувствовала себя защищённой. Я обнимаю её. Она пахнет чем-то сладким. Не знаю, как объяснить это, даже себе, отбитому вояке, но я буквально готов убивать за этот запах.

— Дядя, а что мы будем делать дальше? — Алиса отстраняется, заглядывает мне в глаза.

— Что ты хочешь?

— Хочу пить, — говорит она.

Она ведет меня на кухню. Сама. Я и не думал, что дети в таком возрасте настолько самостоятельные. Она указывает пальчиком на холодильник. Я не ханжа, но рыться у бывшей на полках как-то мерзко.

Я открываю холодильник, быстро, в привычной манере пробегаюсь по полкам: сок, йогурт, вода. Беру сок, наливаю в кружку. Ставлю перед Алисой.

— Дядя, мама глеет, — говорит она.

— Что греет?

— Молоко. Я пью только тёплое молоко.

Я вздыхаю. Достаю кастрюлю, наливаю молоко, ставлю на плиту. Алиса стульчик свой подвигает и на него забирается. Заглядывает с таким интересом внутрь, что улыбка сама на лицо лезет.

— Дядя, а ты умеешь делать пенку?

— Какую пенку?

— Молочную, — она руками разводит, словно я полный дебил. — Мама делает.

— Я сделаю, — отвечаю, хотя понятия не имею, как её делать. А вот ответить, что твоя мама до хуя чего делает, аж язык чешется.

Молоко начинает подниматься. Я убавляю огонь. Молоко продолжает подниматься. Я выключаю плиту. Молоко всё равно поднимается и лезет через край.

— Б… — я вовремя прикусываю язык.

— Дядя, ты хотел сказать плохое слово? — Алиса смотрит на меня с интересом.

— Нет, — вру я.

— А мама говолит, что плохие слова говолить нельзя.

— Мама права.

Под присмотром снимаю кастрюлю, переливаю молоко в кружку. В таких условиях мне еще не приходилось работать. Я брал штурмом здания, обезвреживал преступников, ходил под пулями, но возиться с кастрюлей молока под взглядом трёхлетнего ребёнка — это страшнее любого минного поля. Потому что там я хотя бы знал, чего ожидать. А здесь — никаких инструкций, никаких карт, только огромные глаза дочери, которая ждёт, что я справлюсь.

— Дядя, ты забыл сахар.

— Ты не сказала.

— Ты не сплосил, — парирует она.

Я добавляю сахар. Она отпивает снова.

— А пенка?

— Какая пенка?

— Молочная.

— Не получилась, — признаюсь я.

— Мама говолит, что у тебя ничего не получится, если ты не будешь сталаться, — выдаёт слишком по-взрослому она.

— Твоя мама права, — вздыхаю, хотя ни хуя она не права. Если вспомнить что именно сделала Ника в нашем браке “стараясь”, то волосы бы давно поредели.

Алиса допивает молоко, ставит кружку на стол. Слезает со стульчика.

— Дядя, а покажи свой телефон.

— Зачем?

— Баба говолит, что у мужчин в телефоне всякое… ну, ты понял.

— Не понял, — настораживаюсь я.

— Ну, там девушки голые, — поясняет Алиса.

Едва воздухом не давлюсь. Вот значит откуда у моего ребенка такие познания. Моя бывшая теща даже после нашего развода с ее дочерью успокоиться не может. А всего лишь увидела одно фото у меня в телефоне и то рабочее, а гвоздь в наш брак вбила.

— Твоя мама так же говорит?

— Нет, — мотает забавно своей головой. — Мама не знает, что я слышала.

— Забудь это слово, — говорю я. — Навсегда.

— Холошо, — легко соглашается Алиса. Даже слишком легко, учитывая что вывалила мне, как еще незнакомому мужчине всю информацию. — А ты покажешь телефон?

— Нет, — твёрдо говорю я.

— Жадина, — констатирует Алиса и убегает.

Я вытираю пот со лба. Тут ни одна спецоперация не сравниться с беседами трёхлетней девочки о голых девушках. И я не знаю, как делать молочную пенку. И почему зайцу нужна резинка на ухе.

— Дядя, иди сюда! — кричит Алиса.

Я иду. Она уже сидит на кухонном столе и тянется к плите. К кастрюле с остатками молока.

Тело реагирует мгновенно. В последний момент хватаюсь за горячую ручку, и она накрывает мою руку.

— Блять! — шиплю сквозь зубы, получая ожог.

Алиса замирает. Смотрит на меня. Потом улыбается.

— Блять, — повторяет она.

— Нет. Не надо, — говорю я.

— Блять, блять, блять, — она повторяет слово с удовольствием, смакуя.

— Алиса, это плохое слово. Его нельзя говорить, — я пытаюсь говорить спокойно, но голос всё равно звучит жёстко. По-солдафонски.

— А почему ты сказал?

— Я обжёгся. Это было… случайно.

— А мне можно случайно?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты девочка.

— А девочкам нельзя?

— Никому нельзя, — я запутываюсь.

— А почему ты сказал?

Кажется, мы ходим по кругу. Сука, где же Ника? Эта зараза специально меня оставила с этим маленьким ураганом. Как она вообще с ней справляется?

Не успеваю даже сообразить, как из прихожей доносится характерный звук замка, а потом я слышу знакомый и спокойный голос Ники.

— Я вернулась. Как вы тут?

Алиса выбегает из кухни, с криком:

— Мама, дядя научил меня новому слову! Блять!

Сука! Так еще ни одна операция не проваливалась!

Ника

Что ж, пока я наматывала круги вокруг дома и допивала пятый стаканчик дерьмового кофе, который смогла найти в двух шагах от дома, Демид учил нашу дочь нецензурной брани.

Нет, я, конечно, представляла, какой урон он нанесёт квартире, потому что я своего ребенка знаю. Так же хорошо я знаю бывшего мужа.